Коль случалась зима или осень,
Совершенно не грел макинтош.
Но по радио пел нам Иосиф,
И жилось поприятнее все ж.

Очаровывал голосом сильным,
Был он статен, опрятен, кудряв.
Пел прекрасно и невыносимо
Соловьем иудейских дубрав.

Баритон пробирал всех до сути,
Так ревел, что, слегка трепеща,
В пляс пускались различные люди,
От сантехника и до врача.

Из толпы доносилось: «Иосиф!
Дай души нам частичку свою!
По-хорошему мы тебя просим».
«Дать – не дам, - отвечал, - но спою.

И все пел про июльские травы,
Про заводы, про шишки с тайги.
А простые российские бабы
Целовали ему сапоги.

Песнь стремилась, не ведая края,
И гадали мужчины из зон:
«Звать-то как? Иванов? Николаев?
Как еврей? Да с чего бы Кобзон?»

Так и чукчи, сидевшие в юртах,
Полагали средь чукчей его,
Плюс литовцы, таджики, удмурты,
Да еще бог лишь ведает кто.

Годы мчатся, как ласточки-птицы,
В сонме бед, революций, измен.
Все в слезах у поклонников лица.
Ведь Иосиф теперь бизнесмен.

Он торгует и нефтью, и газом,
Позабывши призванье свое.
Он по-прежнему, в целом, прекрасен,
Но все реже и тише поет.

Неужель все былое забыто?
Как так вдруг очерствела душа?
Обзывая Кобзона бандитом,
Не пускают его в США.

Говорят, что давненько не кудри
На его голове, а парик.
Что в последнее время он хмурый,
Что порядочно духом поник.

Что порой, документ оформляя,
Он украдкой глазеет в окно.
К простым гражданам выйти желая,
Порасспрашивать, как там оно.  

Погулять мыслит он по району.
Или пива попить хорошо.
Но опять, блин, зовут к телефону.
«Кто там? Юрий Михалыч Лужков»

И давай обсуждать с ним проценты,
Пени, ценных бумаг оборот.
А кругом, что по селам, что в центре
По Кобзону горюет народ.

Потому что зимою прохладно,
Мало жрать, обветшал макинтош.
Возвращайся, Иосиф, обратно.
Мы подхватим, коль ты запоешь.

Понесется напев по просторам.
И затянем, и грянем все мы
Про поля, про заводы, про горы
И семнадцать мгновений весны.