Этот ресурс создан для настоящих падонков. Те, кому не нравятся слова ХУЙ и ПИЗДА, могут идти нахуй. Остальные пруцца!

Верхотурье. Земля блаженных (сказка)

  1. Читай
  2. Наши сказки
Часть первая

      Давным-давно, лет этак триста тому назад жил на земле сибирской человек зело чудаковатый. Ходил по деревням-сёлам, шил-штопал шубы, чем и зарабатывал на пропитание.

Спал под крышей работодателей и харчевался с их стола. Да только вот кушал он шибко мало, да и полного расчёта не получал в силу своих странностей. А странности были немалые и совершенно непонятные для суровых обитателей Верхотурского уезда. Вот, допустим, сошьет он шубу, всё чин-чинарём, хорошая, по плечу хозяину, ладная, да только останется самая малость — рукав пришить, а глянь, от работника по утру и след простыл, пока все домочадцы спят! Ну, доделают уж сами, зла особого нет, так как плату за работу этот чудак не брал наперёд, а много ли он проел? Но для порядку при встрече бока намнут на всякий случай, ибо непонятно как-то, да и вообще…

А рыбак он был заядлый. Казалось, что рыба сама шла к нему на незамысловатую удочку, сделанную из ивовой ветки. Себе оставлял немного, сварит уху на костре прямо на берегу Туры, а остальное раздаст задарма, кто на пути попадётся. Чудак одним словом. Что с него взять? Ни авторитета, ни достатка, квёлый какой-то, болященький, хоть и не старый. Кто ж такого воспримет всерьез? Тихий, не ругается, по бабам не гуляет. Не от мира сего, одним словом. Только ребятишкам от него развлечение. Идёт, бывало, на речку с удочкой, а они за ним гурьбой бегут.

— Сеня, Сеня! Рыбку дай! — и камешками в него швыряют.

Остановится он, посмотрит на них кротко, погрозит, улыбаясь пальцем, а на обратном пути оставит им связку язей с подлещиками.

- Что, опять Семёна до реки провожали? — спросят их родители, когда те принесут домой улов.

— Ага, — отвечают те, вытирая самодовольно сопливые носы.

Что до церкви, то был зело охоч и прилежен. В колокол ещё не ударят, а он уже стоит тихонько в уголке и молится. Посмотрит на него батюшка и сокрушенно покачает головой: „В чём дух-то держится? А не присядет никогда сколько себя помню. Слёзы текут ручьём по впалым щекам во время Богослужения. Молитвенник… блаженненький“ Но наполнится храм народом, запихают кряжистые сибиряки и дородные бабы ещё дальше в угол горе-портного, и вообще его как не бывало…
Видывали его и на берегу реки во время рыбалки стоящим со скрещёнными на груди руками. Час стоит, два… Покрутят пальцем у виска односельчане и идут дальше. Что ему ещё делать? Ни кола, ни двора — вот и стоит, а у нас дела!

Но вот как-то раз не пришёл Семён в церковь. А праздник был был Господский, двунадесятый. Забеспокоился батюшка:
— Слышь, Марья, а Семёна почто не видно в церкви? Заболел небось? — спросил он одну прихожанку, знающую все слухи-сплетни чуть ли не до самой Москвы.
— Ой, да что ты, батюшка! — затарахтела та, обрадованная, что может поделиться свежей новостью. — Почил он, почил он в Бозе сегодня утром!
— Как почил? — удивился священник. — Вчера ещё его видел на всенощном бдении живым и здоровым!
— А вот так значит почил! — Марья прибавила оборотов, доказывая свою эрудицию в окрестных новостях. — Шил он, значица, душегрейку у Петровых. Проживал, как водится, у них. Работу-то уже должен был закончить намедни, вот они его и караулили, чтобы не улизнул, а то, сами знаете, в прошлый раз Ивану-кузнецу он ворот у шубы не пришил и ушёл со двора, за что Ванька так его бил, так его бил, что чуть не взял грех на душу…

— Слушай, Марья, давай по делу, — перебил её батюшка поморщившись. Он прекрасно помнил тот случай, когда сельский кузнец чуть не убил Семёна за недоделанную работу. За что и разбивает сейчас лоб в земных поклонах назначенной епитимии. И поделом! И ещё год будет!
— А по делу, батюшка, значица так, — затараторила Марья, — решили Петровы Семёна на ужин позвать, да проверить заодно как работа спорится, а его нет нигде! Ну, думают, опять утёк придурошный, душегрейку не дошил! Недоглядели! Хозяин в сердцах кнут в руки и за ворота, по селу его искать, а хозяйка на сеновал пошла, там проверить, так как любил Семён там Богу молиться… Глядь, — тут Марья перешла на громкий шепот, выпучив глаза, —, а он стоит там на коленях сложив руки на груди крестообразно перед образом Божией Матери. От сердца отлегло. Ну, думает, здесь, не сбежал. Окликнула его. Молчит. Громче крикнула. Всё равно молчит… Подошла к нему, а он представился ко Господу, — Марья неожиданно всхлипнула, — стоя перед иконой на коленочках.

— В чём застану, в том и сужу, сказал Господь, — задумчиво произнёс батюшка.
— Что? — встрепенулась Марья.
— Да так… — негромко ответил священник.

Похоронили Семёна на погосте села Меркушино. На отпевании присутствовали окромя батюшки только старый пономарь Ефрем да Марья, местное средство массовой информации. Больше никого и не было. Ни близких, ни родных. Не лили слёзы осиротелые дети, не утирала платком глаза овдовевшая молодка, не пригибались к земле от горя седые родители, не склабился злорадно сосед — никому не было дела до его похорон. И спустя некоторое время Семёна забыли. И даже имя его. Могила заросла, крест завалился и сгнил. Остался только неухоженный холмик поросший травой. Вот и всё…

*******

— Подъём!!!

Попкарь (жарг. охранник, конвоир) лениво потянулся и взглянул ещё раз на часы.

— Подъём!!! — опять гаркнул он и нажал на выключатель.

Раздался сигнал, что-то отдалённо напоминающий школьный звонок на перемену постепенно переходящий в вой сирены пожарной машины. Одновременно вспыхнул свет, и здание отряда N°1 огласил топот сотни ног обутых в кирзовые сапоги. Попкарь прислонился к стене, освобождая проход в предвкушении ожидаемого шоу. И шоу не заставило себя ждать.

— Подъём!!! — подхватили его приказ с десяток лужёных глоток. — Подъём, чушата, черти поганые!

Послышались глухие удары и детские вскрики от боли. Из боковых дверей в общий коридор выскакивали малолетние преступники одеваясь на ходу. Кто-то бежал босиком держа сапоги в руках, в надежде надеть их на плацу перед отрядом до окончания подъема. Кто-то прыгал на одной ноге пытаясь натянуть шхеры (жарг. брюки зэковской робы) на ходу. Кто-то упал, и по нему как по асфальту ломились к выходу его сотоварищи по несчастью, нисколько не обращая внимания на стоны бедолаги. Высокий гнусавый голос „бугра“ отряда с превосходством сверхчеловека тянул наслаждаясь слова:

— Считаю до полтора!!! Последние три человека „полетят на парашу“! И-и-и р-р-раз!!!
Его помощники стояли по обоим концам коридора с лопарями (жарг. сапог) в руках и „окучивали“ пробегающих мимо их пацанов куда попало.
— Пол… — „бугор“ растягивал удовольствие, — …то! …эр! И последняя буква бу-у-удет…
— Повторяю!!! Последняя буква будет в этом слове „А“!!!

Топот усилился, обладатели стриженных голов с круглыми от ужаса глазами, тяжело дыша, толкая друг друга локтями, пинаясь и матерясь преодолевали жуткую спринтёрскую дистанцию. Победителей в ней не было, были только последние трое проигравших, которые из разряда „пацанов“ перекочуют сегодня после отбоя в касту неприкасаемых — „мин“, „чертей“ и „чушат“. Их карьерный рост в преступной иерархии будет приостановлен навсегда. Откроется только путь вниз, в сообщество «обиженных„…
В соседних отрядах происходило то же самое. Обыденное дело. В Верхотурской воспитательно-трудовой колонии для несовершеннолетних преступников производился подъём. Процесс перевоспитания шёл полным ходом…

Попкарь от удовольствия расплылся в улыбке. Томительные часы ночного дежурства закончились и в завершении ко всему подарили ему наслаждение от лицезрения подъёма этих подрастающих уркаганов.

…Солнце всходило над Свято-Николаевским монастырём, в котором дислоцировалась „зона“. На купола величавого Крестоводвиженского собора легли утренние лучи и он отбросил огромную тень на бывшие здания монашеских келий, а теперь отряды образцово-показательной колонии…

*******

— Батюшка! — в ворота кто-то стал настойчиво колотить. — Батю-ю-юшка-а!

Самоедская лайка, сидевшая на цепи, ринулась на стук сверкая глазами, не издав при этом ни единого звука, только шерсть встала на загривке.

— Батюшка! — не унимался высокий женский голос.

Протопоп отец Иоанн, что служил настоятелем в храме Архистратига Михаила в селе Меркушино Верхотурского уезда почивал после обедни. Нехотя откинув сладкую негу, он открыл глаза. „Кого там принесло?“ — недовольно подумал он.

— Батюшка! — настойчивости просительнице было не занимать. Впрочем, за воротами послышались ещё голоса, значит что-то серьёзное стряслось. Надо идти.
Кряхтя встал с одра. С трудом нагнувшись по причине пресловутого живота, обулся в чуни, и шаркающей походкой вышел за ворота.
— Батюшка, благослови! — подошла к нему под благословение Марья-всё-знаю. За спиной у неё стояла целая делегация из сельских баб. «Вот неугомонная, — подумал протопоп, - дед, так-же служивший здесь священником, рассказывал, что и бабка у неё была точь-в-точь такая же, ни одной сплетни не пропустит, на любое событие в селе успевала.
— Бог благословит. Что случилось?
Толпа зашумела, а Марья, обладающая врождённым ораторским даром, передающимся по наследству, стала излагать высоким голосом:
— Идёт, значица, сегодня Пашка-кривой на кладбище могилку у своего родителя поправить, то да сё, помянуть, а смотрит — гроб из земли торчит!
— Что?! — удивился отец Иоанн. — Пашка-то тверёзый был?
— Да ни капли с утра! — воскликнула Марья.
Стоящий в сторонке Пашка утвердительно покачал головой. „Точно, трезвый, — подумал протопоп, — не врёт!“
— Гроб-то чей, Пашкиного родителя Михайлы Кривого?
— Да нет же! Стоит там могилка неизвестно кого, никто за ней не ухаживает…
— Хм, — досадливо крякнул батюшка, слова Марьи прозвучали для него укором. Действительно, есть такая могилка, всё хотел распорядиться, чтобы порядок на ней навели. Вот дождался… Вспомнились слова деда, сказанные ему лет сорок тому назад: » Почивает тут, Ванюшка, юродивый. Блаженненький …“ А вот имени, что сказал дед, отец Иоанн вспомнить не мог.
— Надо по новой гроб опустить, — вздохнул батюшка, — да порядок навести. Панихиду, что ли, отслужить. — чувство вины не покидало отца Иоанна.
— Так Пашка, что раньше был кривой уже всё сделал! А вот панихиду бы надо!
— Ну, хорошо, что Пашка всё сделал, Спаси его Господи… Подожди! Как это — „бывший кривой“?! — только тут дошли слова сказанные Марьей до сознания священника.
— А так! — воскликнула баба, явно довольная эффектом, произведённым её речью. — А так, что бельмо, которое было у него с рожденья — исчезло с глаза! Решил он сам все сделать, позвал брата, опустили гроб, насыпали холмик, крест новый поставили. Пришёл домой, а баба его не признала сперва! Исчезло бельмо! — торжественно повторила Марья.
— Как исчезло? — глуповато спросил протопоп и посмотрел Пашке в лицо.
Голубые очи, не имеющие недостатков, светились радостию и удивлением. Бельма как не бывало.
— Слава тебе, Боже, слава тебе! — воскликнул священник перекрестившись.

„Со Святыми упокой, Христе…“ — лились песнопения над Меркушинским погостом, уходя в небо. Состояние тихой радости и благоговения охватило всё село, которое собралось на панихиду по человеку, имени которого никто не мог вспомнить…

*******

— Отряд! На месте! Шагом… марш! — гнусавый голос „мента отряда“ (жаргон. Председатель секции профилактики правопорядка, правая рука „бугра“ отряда) прорезал утренний воздух.

Далее последовала непереводимая игра слов, состоящая из отборных ругательств, характеризующих марширующих воспитанников трудовой колонии с отрицательной стороны. Несколько минут отряд усиленно топал сапогами по асфальту. В первом ряду, согласно ранжиру, стояли самые высокие. Несчастные люди. „Пацанам“ согласно малолетовскому воровскому кодексу чести, в первой шеренге ходить „западло“. Даже если ты акселерат и рост твой под два метра. Сломился под побоями, согласился встать в строй — пиши пропало. Потому все „подворовыши“ и свита „бугра“ не спеша, покуривая на ходу, тащились в последней шеренге, скрашивая свой невесёлый лагерный быт пинками под тощие задницы впереди марширующих насельников, в прошлом Верхотурского монастыря.

— Тянем ногу! Тянем! Ррраз-два! Ррраз-два! Левой! Левой! Песню-ю-ю! Запе-вай!
— У солдата выходной. Пуговицы в ряд! — завопил запевала.
— Ярче солнечного дня
— Золотом горят! — хором ответил отряд.
— Часовые на посту, в городе весна! — опять солировал запевала.
— Проводи нас до ворот, товарищ старшина, товарищ старшина! — подхватили сто двадцать глоток.
— Вперёд шагом… арш! — вальяжно сказал „мент отряда“, двадцатилетний переросток, оставленный в детской колонии по достижении совершеннолетия для наведения порядка в рядах малолетних преступников. И он наводил этот самый порядок как мог. Костяшки кулаков, сбитые от непрестанных трудов, болели и распухли, не успевая заживать. Бессонные ночи окрасили глаза в красный цвет, как у вурдалака, так как в комнате политико-воспитательной работы (ПВР) приходилось после отбоя проводить, так называемую профилактику правонарушений с соратниками по общественной линии. Постоянные команды в полный голос сделали его хриплым и довольно-таки неприятным для слуха. Страх, что администрация отправит его досиживать срок во взрослую колонию — предали его движениям нервозность, а характеру истеричность.

Отряд рванул с места, отпечатывая каждый шаг:

„Идёт солдат по городу по незнакомой улице.
И от улыбок девичьих вся улица светла.
Не обижайтесь, девушки, но для солдата главное
Чтобы его далёкая любимая ждала!“

*******

Дверь распахнулась и в клубах холодного воздуха вошёл клирик Матфей. Владыко Игнатий поморщился. „Опять простыну, — подумал он. — В такую даль пришлось ехать — мощи из земли выходят!“

- Ну, что там? — спросил он Матфея.
— Благословите, владыко святый, — Матфей подошёл под благословение.
Митрополит Игнатий благословил его холёной архиерейской рукой.
— Владыко, — начал Матфей, — и взаправду мощи во гробе нетленные, и сам гроб вздымается из земли!
- Ну, и что теперь делать? Прославлять что ли? — владыко поднял тяжёлый взгляд на Матфея.

В последнее время митрополит Игнатий был явно в немирном духе. Вся эта эпопея по „делу о десятниках“ которым заинтересовался даже сам Царь, отлучение от Церкви воеводы Нарышкина и прочие неурядицы в управлении огромный митрополией, простирающийся от Урала до Тихого океана, весьма расшатывали нервы, и владыко бывал порой на грани срыва.

— Не знаю, владыко святый, вам виднее, — пожал плечами Матфей, — может сами освидетельствуйте, раз приехали?

А приехал митрополит Игнатий со своей свитой из Тобольска в Меркушино по поводу прошения прихожан меркушинского храма, что у них на погосте гроб с нетленными мощами выходит из земли. Сначала это известие как-то заинтересовало, но потом усталость от долгой дороги и дурные вести из Москвы охладили пыл митрополита и он уже жалел, что проделал столь долгий путь.

Ночью митрополит проснулся от боли в глазу. Казалось, глаз распирает изнутри, он раздувается и хочет лопнуть. И одновременно тысячи маленьких иголочек впились в него, причиняя неимоверную боль при малейшем движении глаза. Но самое плохое, что он ослеп на этот глаз.

— Матфей, — простонал он, звеня в колокольчик. — Матфей, иди сюда!
От слабого жалостливого голоса клирик пришёл в изумление. Буквально пару часов назад в этом же самом голосе звенели сталь и неимоверная воля. Своим голосом владыко мог подковы гнуть! А тут… Странно… И Матфей поспешил на зов митрополита.

Владыко лежал, закрыв левый глаз рукой.

— Матфей, око… око мое не зрит ничего и кто-то невидимый выкручивает его мне. Помоги мне…
„Чем же я могу ему помочь?“ — подумал клирик. И вдруг вспомнил! Тот угодник Божий, чьи мощи из земли выходят, он помогал при глазных болезнях и есть длинный список исцелений совершённых его предстательством пред Богом.
— Владыко! — жарко зашептал Матфей митрополиту на ухо. — Тот угодник, чьи мощи выходят, помогал при подобных случаях! Земельку с его гроба в тряпочку завернуть и на глаз положить, да панихиду по нему отслужить надо!
— Так давай! Что ты медлишь! О-о-о!
Как только тряпица с земелькой прикоснулась к глазу- боль стихла. Игнатий вздохнул облегченно и провалился в глубокий сон.

*******

Канонада приближалась всё ближе и ближе. Страх навис над городом. Сотни ворон, встревоженные стрельбой взмыли в воздух и оглашали всю округу истошным карканьем. К городу подходили передовые отряды „красных“ для повторного занятия Верхотурья. После первого захвата их благополучно вышибли, и, ох, сколько пролилось кровушки комиссарской в застенках „белой“ контрразведки. Предусмотрительно поставили к стенке и всех сочувствующих, и родственников особо отличившихся большевиков. И потому обозы испуганных сторонников „белых“ потянулись из города, понимая, что месть не за горами.
Хлёсткий выстрел из лёгкой полевой пушки ударил над головами, лошади вздрогнули и ускорили шаг. Архимандрит Свято-Николаевского Верхотурского монастыря отец Ксенофонт обеспокоенно посмотрел по сторонам. Пулемётные очереди и одиночные выстрелы уже доносились с окраины. „Красные“ занимали ключевые позиции для взятия Верхотурья.Толпы беженцев вереницей уходили из города не желая пережить по-новому кошмар большевистского террора.

„Ох, успеть-бы вывезти раку Праведного Симеона!“ — с отчаянием подумал архимандрит.

— Алипий! Подгони лошадей! — крикнул он монаху Алипию.
— Н-н-но, мои хорошие! — Алипий щёлкнул кнутом. — Пошли, пошли!

Лошади были хорошие, упитанные. Отец Ксенофонт, предвидя повторный приход к власти большевиков, вызвал к себе старшего конюха отца Алипия и сказал:
— Надо бы лошадок хорошенько подкормить, чтобы они были готовы к длительному переходу. Серебряную раку Праведного Симеона надо спасать, а не то эти варвары разрежут её на куски.
— Хорошо, батюшка, благословите.
— Бог благословит.

И отец Алипий постарался на славу, лошадки бежали рысцой резво, играя буграми мышц под лощёной кожей.
„По всей видимости успеваем, “ — с облегчением подумал отец Ксенофонт и закрыл глаза.

— Стой, каналья! — от резкого пьяного крика архимандрит вздрогнул и открыл глаза. — Смотри-ка на чём попы-то наши разъезжают!

Пьяный хохот подхватил слова заводилы.

— Мы тут коней своих по два дня не кормим овсом, копыта сбили, а наши чернецы вона чё! Четвёрка, как на архиерейском выезде!

Архимандрит огляделся по сторонам. Повозку с ракой Праведного Симеона окружили восемь белоказаков.

— Да мы… — начал было отец Ксенофонт, желая объяснить, что они везут великую святыню, но осёкся.
„Эти тоже не остановятся, могут и отобрать из-за серебра. Хорошо что тщательно закрыта рогожей, “ — подумал с тревогой он.
— Распрягай!
— Побойтесь Бога, — взмолился отец Алипий.

В ответ ему упёрся в грудь кавалерийский карабин. Монах повернулся к наместнику, в его взгляде сквозил вопрос: „Что делать?“

— Распрягай, — с тоской в голосе, еле слышно сказал архимандрит.

*******

Панихиду служили торжественно, по архиерейскому чину. К тому времени глаз владыкин уже стал различать отдельные предметы, но смутно. Боль же прошла совсем. Собралось всё село, и даже вогулы с соседних улусов примчались на собаках почтить память Угодника Божия. Они хоть и не были крещеные, но обращаясь к нему за помощью, не оставались неуслышанными в своих молитвах.

— Вота, бачка, однако, жена болит совсем — вылечи её, бачка, попроси своего Бога! — шепчет бывало тунгус у могилы. И приехав в свой урман находил женушку живую и здоровую, задорно попыхивающею трубкой с табаком.

Владыко покосился на туземцев, собравшихся вокруг могилы и подумал: » Надо бы крестить сих аборигенов. Куда благочинный смотрит? Они сами приходят, а мы! Э-эх. Головотяпство этакое!“
По окончании панихиды око владычное совсем прозрело.

— Воистину угодник Божий! — воскликнул митрополит. — Матфей! Собирай материалы на канонизацию!
— Как благословите, владыко святый, — склонил голову в ответе клирик. — Но как звать-то его? Никто не помнит.
— Вот ведь незадача, — вздохнул митрополит и задумался. — Молиться надо, чтобы Господь открыл имя сего Угодника Божия.

Всю ночь владыко Игнатий провёл в коленопреклонных молитвах:
— Господи Иисусе Христе! Если есть на то святая воля Твоя — открой имя Праведника меркушинского!
Но имя не открывалось. Запрягли архиерейский эскорт и двинулись по заснеженной дороге, под завывание сибирской вьюги в Верхотурье. Утомлённый от насыщенных событиями последних дней, владыко Игнатий погрузился в лёгкую дрёму.

„Семёном его зовут, Сенькой, “- услышал женский голос.

„Симеоном величают его, “ — вторил ей мужской бас.

Митрополит очнулся.

— Матфей!
— Что угодно, владыко святый?
— Симеон — имя Угодника сего. На Симеона материалы собирай.

*******

Кузьме было холодно. Его знобило. Пронизывающий ветер с Туры пробирал до самых костей.
„Господи, помилуй мя грешнаго, “ — только и мог он шептать окоченевшими губами.
Больная с рожденья нога гноилась, и он с трудом передвигался, опираясь на костыль. Конец октября, уже в ночном небе стали появляться первые снежинки. Кузьма поёжился: „Кипяточку бы!“ Он подошёл к монастырским воротам и постучал.
— Чаво надо? — послышался сонный голос вратарника.
— Мил человек, кипяточку не дашь Христа ради?
— Не благословлено!
— Мил человек! Раньше отец благочинный не запрещал мне кипяточек давать, — не отступал Кузьма.
— Кузька, ты штоль? Я те щас дам „отец благочинный“, — не на шутку рассвирепел монах. — Шлындаешь тут по ночам! Не благословлено, говорю тебе!
Кузьма отошёл в сторону и присел, прислонившись спиной к монастырской стене. Озноб увеличился. Зуб не попадал на зуб. Вдруг подошла бездомная собака и легла, свернувшись калачиком, прижавшись к Кузьме. Немного потеплело. Подбежало еще три собаки и так-же улеглись, обложив убогого плотным жарким кольцом. Кузьма осторожно снял с себя рваный кафтан и постелил под собой на землю. Только он устроился поудобнее, как примчалась пятая собака и, лизнув его в нос, улеглась сверху, накрыв наподобие одеяла. „Слава Богу!“ — блаженно зажмурился Косма и уснул.

*******

— Ну, что, товарищ архимандрит? — энкавэдэшник склонился над отцом Ксенофонтом и пристально взглянул ему в глаза, обдав при этом чесночным запахом и вчерашним перегаром. — Будем сотрудничать или продолжим дальше?

Архимандрит с трудом поднял веки. Голова раскалывалась. Мозги, казалось, не были прикреплены к черепной коробке, а болтались, как вода в ведре. Он не спал уже четвёртые сутки. „Конвейер“ работал. До этого, с водянистыми глазами, был латыш, который сломал ему палец, когда стал засыпать. До латыша — бывший „братишка“, судя по грязной тельняшке, которая выглядывала из-под тужурки. Даже женщина была, стриженная, не вынимающая изо рта папиросину „Герцеговина Флор“. Она разбила ему все губы в кровь, получая от этого явное наслаждение. А до неё… до неё…

Архимандрит покачнулся и стал сползать со стула.
— Воды! — приказал следователь.
Вбежал китаец с ведром ледяной воды и окатил отца Ксенофонта. Тот пришёл в себя.
— Э! Мы так, батюшка, не договаривались! — осклабился энкавэдэшник. — Уходишь только с нашего разрешения! Даже в обморок! Гы-ы-ы!
— Что? Где я? — перед глазами архимандрита всё плыло, голова кружилась, подташнивало.
— Как это где? — деланно изумился следователь. — У друзей, которые тебе желают блага! И сотрудничества. Подписывай!
Он пододвинул к отцу Ксенофонту заполненный бланк, а в руку вложил перьевую ручку.
— Нет, ничего я не буду подписывать, — тихо ответил архимандрит.
— Тэ-экс! Поня-а-атно! — зловеще протянул энкавэдэшник.

…Сначала к его спине приставили фанеру и били по ней ногами — отбивали лёгкие, потом — валенком, наполненным песком охаживали по почкам, предварительно подвесив архимандрита к потолку. Бывший величественный архимандрит Свято-Николаевского Верхотурского монастыря висел, как кукла, безвольно склонив стриженую голову покрытую коростами от кровоподтеков. Он стал харкать и мочиться кровью.
— В камеру! Пускай отдохнёт! — великодушно приказал очередной следователь. — Трупы нам пока здесь не нужны, — устало добавил он, наливая воду из графина. — Заводи следующего!

*******

— У нас самый хороший Копорский чай, который производят в России! — заявил Виктор, загружая роллер (станок применяемый в чайной промышленности для скручивания чайных листьев) очередной партией измельченной зеленой массы иван-чая.
Сказав это, он нажал на кнопку „ПУСК“. Роллер встрепенулся и с грохотом стал описывать круги вокруг своей оси, выжимая сок из зеленых листьев и превращая их в аккуратные трубочки. Потом их поместят в бочках во влажный и жаркий цех ферментации, где они на прямо глазах примут черно-коричневый цвет.
— Это не Копорский чай. Это — Косминский чай, — задумчиво возразил иеромонах Иона, внимательно наблюдая за работой роллера.
— Да, я слышал, батюшка, что название „Копорский чай“ произошло от пригорода Петербурга Копорье.
— На самом деле, — начал свое поучение отец Иона, — Копорье было самым крупным селом, где фальсифицировался зеленый чай в дореволюционной России. Он состоял из листьев тополя, вишни, Иван- чая и других растений. А у нас чистый иван-чай. Косминский чай.
Отец Иона подошел ближе к роллеру:
— Все, хватить! Выключай, Виктор.
— Как благословите, батюшка! — осклабился Виктор, у которого на голове красовалась бандана с надписью „Россия“, да еще и с двуглавым орлом.

Помимо этого роллера рядом грохотало еще два китайских чуда. А так-же измельчитель-гильотина, который строчил очередями наподобие станкового пулемета. На измельчителе работал бывший наркоман и нынешний алкоголик Игорь Чебаркульский. Он обладал запредельной мудростью, так как сделал хитрый ход назло Высоцкому. Как известно Владимир Семенович, чтобы вырваться из лап „зеленого змия“ переметнулся в объятия уточенного Морфея. Игорь же ставит себе в великую заслугу, что прекратил колоться всякой гадостью, пересев „на стакан“. Хотя, надо заметить, в то время он не пил. Пока не пил.
Подавал ему листья тоже бывший наркоман, но „завязавший“ серьезно со всеми видами охмурения своего сознания. Кандидат в мастера спорта по хоккею, отец трех детей, Ян Семенов. Подцепив неизменный атрибут всех „наркош“ со стажем — гепатит С, разведясь с женой, он пришел после клиники, где его откачали в очередной раз, в Косминскую пустынь, что находится между славным городом Верхотурье и не менее славным селом Меркушино. В больнице Яна предупредили, что, дескать, ты, брат, не Прометей, и печень у тебя не отрастает каждый день по новому, так-что следующий визит уже будет, скорее всего, к патологоанатому. Не знаю, как остальным наркозависимым, но Яну Семенову такая перспектива дальнейшего развития событий очень не понравилась, и он со слезами на глазах уговорил игумена Петра взять в монастырь „на послушание“. Отец Петр откликнулся на просьбу Яна, усилил молитву за него, и предав небесному покровителю обители Косьме Верхотурскому, отправил в цех переработки иван-чая. И маленькое чудо случилось! Ян окреп, набрал растерянные по блат-хатам и „малинам“ 20 кг, забрал к себе сына Парфения и женился. Как человека семейного, его оформили рабочим, и он стал пользоваться всеобщим почетом и уважением, как умелый специалист, красавец-мужчина и, вообще, не дурак.

— Виктор, — обращается отец Иона к типу в бандане, — ты будешь наш видеооператор и фотокорреспондент.Снимай для истории все что видишь!
— Это, батюшка, послушание?
— Да, — кивнул головой отец Иона.
Внутри Виктора все возликовало. Еще бы! Экш-камера „Сони“ валялась без дела в сумке, фотоаппарат „Панасоник“ пылился в домике для паломника, ибо без благословения не разрешалось вести съемку, а тут НА тебе: „Снимай все, что видишь!“ Виктор не заставил себя ждать, сбегал за камерой, прицепил на голову и началось!
Первым делом он пошел в цех просушки. Стоявшие в три ряда стеллажи были покрыты нагревающейся пленкой. На них рассыпали очень тонким слоем иван-чай, уже прошедший этап ферментации и пароконвекции. Стояло так-же два сушильных агрегата, чай на круглых сетчатых поддонах доходил в них до кондиции. Но объем производства колоссально увеличился по сравнению с прошлыми годами и сушильные камеры не справлялись, потому на помощь к ним и пришли стеллажи. Здесь правил парадом Славик Никифоров с Воткинска. Человек удивительной судьбы, удивительного характера, удивительной работоспособности. От постоянной влажности и испарений и него в конце сезона началась аллергия: лицо, руки покрылись пятнами, глаза припухли, но работу свою он не оставлял.
— В нашем российском обществе бочка перевернулась, — смеется он завидев Виктора с экшн-камерой на голове, — батюшка работает, а послушник ходит снимает!

Славик… Когда-то он учился в Казанской семинарии. Два года. Он и сейчас готов часами рассказывать про житье-бытье в ней, вспоминать своих однокурсников, сокелейников. Особенно болезненными его экскурсы в прошлое были связанные с каким-то игуменом, который любил фотографироваться с сидящим на его коленях семинаристом, одетым в ажурные трусики… Не выдержал Славик искушения суровой действительностью, запил. На прощание сказал что-то откровенное сему игумену и вылетел, как пробка из бутылки шампанского из данного духовного заведения.
Интересно, а почему еще в царские времена самые отъявленные атеисты были выходцами из семинарий?
Затем Славик поехал покорять Златоглавую. Устроился в какой-то копировальный центр и одновременно подрабатывал тамадой. Наличие неплохого голоса, отличного слуха, музыкальной школы… Ах, да! До семинарии он подвизался в консерватории по классу аккордеона, но, увы, бросил и пошел в семинарию. Так вот, наличие всех этих талантов обеспечило ему успех в своем хоть небольшом, но довольно-таки прибыльном развлекательном бизнесе. Когда, по первости, было совсем тяжело, участвовал в подпольных боях „до полной победы“ — бокс, еще одно безобидное хобби разностороннего Славика.
Купил Славик двухкомнатную квартиру. Недорогую бюджетную иномарку. Женился на красивой девушке. И…
Проповедь об ужасах ИНН, печати антихриста, зле, которое опутывает современные мегаполисы, прошла в самое его сердце. Славик стал интересоваться современными пустынножителями, скрывшихся от пагубного влияния цивилизации в сибирских лесах. Рылся на ютубе, просматривая ролики с ними, и в его голове созрело решение…

О БОКСЕ. ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ.

Когда знаменитому проповеднику современности протопресвитеру Дмитрию Смирнову, не сходящего с экрана телевизора, одна обеспокоенная судьбой своего мягкотелого сына раба Божия задала вопрос:

— Что делать, если моего мальчика постоянно обижают, даже бьют из-за того, что он очень добрый и слабый?
— А вы знаете, — начал свой ответ маститый проповедник покаяния, — займитесь боксом! Ко мне тоже в детстве лезли, а как стал заниматься боксом — сразу перестали!

Этот ответ московского батюшки Славик готов был повторят по тридцать раз на дню, до того он пришелся ему по душе. Но! Смею возразить. Начну сначала с чисто практической точки зрения. В те далекие пятидесятые-шестидесятые годы прошлого столетия может удар кулаком в лицо противника и играл решающую роль, но если взглянуть на статистику и тревожную хронику нынешних дней, то создается впечатление, что все конфликты, превысившие точку кипения, решаются с помощью ножей, травматического оружия и нередко, огнестрелами. Так-что, если сын этой дамы решит продемонстрировать выученный в спортзале хук или джеб какому-нибудь зарвавшемуся дагестанцу, то скорее всего, он закончит жизнь на клинке оного, или в лучшем случае — в реанимации.

Это первое, но не самое печальное возражение против бокса. Второе будет намного тоскливее. Каким бы хорошим боксером ты не был, но искусство бить людей в голову и по печени дается нелегко. Пока ты сам научишься делать из соперника „отбивную котлету“, пропустишь неимоверное количество ударов в собственный фейс. И последствия могут быть самые неожиданные. Как, например, у Славы. Слава засобирался в лес. Вы думаете ягод насобирать или лукошко грибков „на халяву“ надербанить? Ничуть нет! Слава решил жить в лесу. В палатке. Он ходил по магазинам с покорной женой и закупался туристическим инвентарем, без которого, по его мнению, невозможно жить отшельником в лесу. Интересно, задумывался ли он в тот момент, что испытывала жена во время покупки охотничьих спичек или универсального топорика? Или она уже в душе поставила ему диагноз и смирилась? Завершающим штрихом было сушить сухари. К этой операции присоединилась даже теща. Ну, у нее были, скорее всего, свои коварные планы: сбагрить побыстрее и подальше любимого зятька, ибо она уже давно подозревала, что он не достоин руки ее дочери. Процесс „осухаривания“ шел полным ходом, и вскоре в появились два огромных баула с человеческий рост. Торжественно предав пламени паспорт, медицинский полис и прочие личные документы, Слава нотариально передал все права на недвижимость своей благоверной. У тещи от радости перехватило дыхание. Что перехватило у жены — я не знаю, но факт остается фактом — она ничуть не отказалась от подобного волеизъявления своего, увы, бывшего мужа. Слава сделал слабую попытку увлечь ее за собой, но она не разделила его энтузиазма и решила остаться в Москве в двухкомнатной квартире.

Шурин у Славы оказался человеком хорошим и отзывчивым. Предложил ему место подвига — север Свердловской области, Верхотурский район, окрестные леса села Усть-Салда.

Часть вторая.

- Отряд! Равняйсь! Смирно! Равнение направо! - истошно заорал "бугор" отряда.

На плацу маячила в гордом одиночестве фигура САМОГО начальника Верхотурской воспитательно-трудовой колонии генерала Мордвина.

- Хозяин! Хозяин впереди! - испугано зашептались в строю юные зэки.

- Разговорчики в строю! Вы че, чушата?! Припухли?! - взвизгнул бугор.

Он явно волновался. Если начальнику колонии не понравится, как промарширует его отряд, а это один из основных показателей становления на путь исправления - строевая подготовка, то условно-досрочное освобождение "бугра" оттянется еще на полгода. А то и вообще отправят во взрослую колонию. А там его ждут многочисленные недруги из числа бывших воспитанников Верхотурской ВТК. Ждут серьезно, потирая руки. Там в промзоне ИТК-10 заточек, молотков и киянок пруд пруди. Уже не одному бывшему "бугру" голову проломили во время ночной смены.

От нахлынувших невеселых мыслей детина зло сплюнул и дал полноценного пинка сверкающим от крема сапогом своему ближайшему помощнику.

- Ты че? - удивленно воскликнул тот. Но незамедлительно получив еще и "по гыче" (по шее), оставил свое недоумение при себе и тоже заголосил:

- Ногу, черти, тянем! Раз-два! Раз-два!

Отряд усиленно затопал, задирая ноги как можно выше. Взади идущие "подворовыши" и прочая "масть" экстренно побросали окурки и лихорадочно застегивали шаронки (форменные курточки) до верхней пуговицы. Даже попытались погромче топать. Но, как-то неумело. "Бугор" поморщился, как от зубной боли, но ничего не сказал.

Начальник колонии генерал Мордвин стоял заложив руки за спину явно в хорошем расположении духа, сверкая на весеннем солнце золотыми погонами, в ладно скроенном парадном сине-зеленом кителе. Высокая фуражка украшала его благородную голову. Он улыбался. Еще бы не улыбаться! На дворе, пардон, на зоне стоял 1982 год, пик застоя. Блаженное время для начальников "зон", ЛТП (лечебно-трудовых учреждений) и прочих временных изоляторов и тюрем. Сам любимый зять Генерального Секретаря, то бишь, генерал Чурбанов, курировал эти важные объекты социалистического общества. И надо сказать, не без успеха. Взять к примеру Верхотурскую ВТК - все блестит, корпуса отрядов, то есть бывшие общежительные монашеские келии, белеют свежей штукатуркой и выкрашенными рамами. Здание столовой сияет чистотой. Школа - на свободе такие еще надо поискать! Клумбы, цветы, подстриженные деревья. Клуб, где раз в неделю показывали какой-нибудь фильм из городского проката. В промышленной зоне несколько цехов, с настоящими токарными и фрезерными станками - изготавливали гидронасосы. Административному корпусу "промки" могло позавидовать любое предприятие от Верхотурья до Свердловска. Отдельный двухэтажный домик медсанчасти. Все внешне выглядело благопристойно, красиво и на уровне. Мог даже возникнуть вопрос: и это все ради стриженных подрастающих уголовников!?

- Да, - важно бы ответил генерал Мордвин, - забота о детях и своевременное их перевоспитание с целью вливания их в социалистическое общество полноценными гражданами Советского Союза - первейшая задача пеницитарной системы. И моя лично.

" Ах, как маршируют! Молодцы! - подумал генерал Мордвин, когда отряд пропылил мимо его изо все сил врезая каблуки в асфальт.- Сразу видно - стараются. Хотят стать честными гражданами!"

Бугор заметив удовлетворение на лице начальника, успокоился.

- Здравствуйте, товарищи воспитанники! - отрепетированным голосом поприветствовал подопечных Мордвин.

- Здрав желам, товарищ генерал! - дружно гаркнули зэки.

Тут есть небольшой нюанс. Пока пацан несовершеннолетний, то он "товарищ" и "воспитанник". Как только отправляется во взрослую колонию, то уже "гражданин" и "осужденный".

Чтобы продлить удовольствие начальнику, "бугор" скомандовал:

- Кругом шагом марш!

Отряд на ходу развернулся и еще раз продефилировал мимо находящегося в благодушном состоянии генерала Мордвина.

- Здравствуйте, товарищи воспитанники! - еще раз по-отечески поздоровался седой генерал.

- Здрав желам, товарищ генерал! - опять ухнули во всю мочь зэчата.

"Надо по УДО (условно-досрочное освобождение) отпустить председателя совета отряда ("бугра"), - подумал чиновник в золотых погонах, - за такую строевую подготовку - не жалко!"

- Левой! Левой! - блажил "бугор" в предвкушении свободы.

Все вокруг было вылизано и вычищено. Только третий по размерам храм России, Крестовоздвижерский, стоял посреди монастыря, то есть зоны, полуразрушенный.


*******


Следователь Насонов сидел, глубоко задумавшись. Множество окурков дорогих папирос торчало из импровизированной пепельницы - морской ракушки, подарка от товарищей из Одесского ВЧК в 1919 году. Так-же много "чинариков" валялось на липком от крови полу. Некоторые сотрудники не затруднялись поисками пепельницы, а просто бросали дымящиеся самокрутки под ноги, припечатав каблуком для верности. По первости Насонов пытался приучить сослуживцев к порядку, но потом махнул рукой. Что взять с бывших матросов и ссыльных каторжан? Следователь устало потер воспалившиеся от недосыпания глаза - их резало, как-будто песка насыпали.

"Вот упрямый архимандрит! - подумал он. - Пора уже дело закрывать, да рапортовать о новом сексоте в рясе - ан нет! Не хочет..."

Насонов встал и прошелся по кабинету, расправив затекшие плечи. Сквозь решетки на окнах пробивались утренние лучи солнца, с трудом проникая сквозь клубы табачного дыма. Следователь залез на стол и открыл форточку, находившегося чуть ли не под самым потолком окошка. С наслаждением вдохнул свежий весенний воздух. Полной грудью. Хорошо!

В этот момент дверь открылась и конвоир из числа латышских стрелков безапелляционно втолкнул заключенного в кабинет. Явно не политического. Не контрреволюционера и не офицера царской армии.

- Привел, товарищ Насонов! - медленно сказал латыш.

Следователь утвердительно мотнул головой.

- Ба, начальник! Ти шо так хостей дорохих встречаешь? На столе-то? - воскликнул урка с одесским акцентом.

Насонов без всякой злости пнул по ухмыляющейся физиономии уркагана не слезая со стола. Щека заключенного сохранила отпечаток подошвы.

- А это, чтобы об твою харю сподручней было сапоги чистить, Яша, - пояснил энкавэдэшник.

Конвоир одобрительно хмыкнул.

- Спасибо, можете идти, - сказал ему Насонов.

Когда за латышом затворилась дверь, Яшка Лимончик (а это был он собственной персоной), обиженно потирая челюсть, произнес сквозь зубы:

- Так вот, значит, как старых друзей встречаешь, начальничек.

Насонов упруго спрыгнул на пол и вплотную подошел к одесскому авторитету. Прищурившись посмотрел ему в глаза.

- Ты забыл, кореш, кто тебя "отмазал" от "стенки" в 1919-ом?

Лимончику подобные напоминания были явно не по нутру, он отступил на пол-шага назад и сказал примирительно:

- Ладно, ладно, Тимофей Моисеевич, я ж так...

Всю банду Лимончика пустили "в расход" без суда и следствия, один он остался в живых, но это была дорогая цена - цена жизни пяти корешей с которыми он еще в детстве шкулял по карманам на Привозе. Затем они подросли, окрепли. Аппетиты выросли. Волна вооруженных ограблений с множеством трупов прокатилась по Одессе-маме. Лимончик стал национальным героем, и щедро финансируемые им раввины, молились о его здравии и благополучии во всех одесских синагогах. До поры до времени. После неудачного налета он оказался в кабинете жилистого, с цепкими длинными руками следователя по фамилии Насонов. Вся банда разгуливала на свободе, пока главарь совершал роковое знакомство с этим следователем.

Глухо грянули выстрелы на заднем дворе Одесского ЧК. Пять кентов Лимончика остались там лежать, сверкая голыми пятками, а он сам уже трясся в "товарняке" по пути в другой портовый город - Владивосток.

Насонов свое слово сдержал, но предупредил:

- Еще раз попадешься - не отпущу.

- Лады, - ухмыльнулся Лимончик, натягивая клетчатую кепку на глаза. - Прощавай, начальник!

Призраки убиенных подельников, по всей видимости, не приходили к нему по ночам в гости, и сон у него был отменный.


- Устал я, Яша, - сказал Насонов, пододвигая табуретку Лимончику. - Садись.

- Работы много? - участливо спросил уголовник и покосился на пачку папирос, лежащую на столе.

Следователь заметил взгляд Лимончика и пододвинул к нему папиросы:

- Кури.

Тот жадно закурил. Сделав пару затяжек он заметно обмяк и подобрел. Пять дней не курил! Сидючи в боксе два на два метра.

"Интересно, - подумал он. - По приказу Моисеича меня там мурыжили или нет?"

- Нет, Яша, я тут не при чем, - сказал Насонов, словно прочитав мысли Лимончика. - Я только сегодня узнал, что ты здесь и сразу вызвал к себе.

Господин Рабинович (а именно такая была у Лимончика фамилия с рождения) явно повеселел :"Значит не знает, волчара позорный, про инкассатора в Киеве!"

- Меня не интересуют твои дела в Киеве, - продолжал читать мысли Насонов. (Лимончик сразу постарел лет на пять). - У меня к тебе другое дело. Не пыльное. Да ты кури, кури, Яша. С собой возьми.

Лимончик навострил уши. Явно намечалась очередная "сделка". Интуиция подсказывала, что все будет хорошо.

- Все будет хорошо, если ты оправдаешь мое доверие, - произнес Насонов.

"Вот сука!" - с восхищением подумал налетчик и придвинулся поближе.


*******


Собака взвизгнула и бросилась наутек. Второй камень попал уже в Кузьму. Псы, которые так усердно согревали его в течении ночи, кто с визгом, кто молча разбежались в разные стороны.

- Опять свору собак под монастырские стены привел, Кузька паршивый! - орал монах Мелхиседек, несший послушание привратника в Верхотурском монастыре, потрясая огромной сучковатой палкой над своей головой. - Сколько раз было говорено - не благословлено!

Кузьма поспешно встал опираясь на костыль. С отцом Мелхиседеком шутки плохи - за послушание он с горяча и прибить может.

- Ах, ты образина кривоногая! - не унимался монах, - Я тебе сейчас вторую ногу сломаю, чтобы знал, как по ночам шастать, в ворота стучать да псов поганых к монастырю приводить! - от гнева и без того красное лицо Мелхиседека сейчас вообще пылало жаром. - Ужо я тебе вдарю так вдарю! - и он кинулся догонять улепетывающего от него Кузьму.

Бежать было трудно. Огромный булыжник попал в больную с рождения ногу, и он вообще не мог опираться на нее. Изо всех сил работая костылями и прыгая на одной ноге он спускался вниз к реке Туре. Там спасение. Ранние прохожие с интересом наблюдали, останавливаясь, за развернувшейся погоней краснорожего черноризца за хромым калекой.

- Не догонит, - со знанием дела сказал таможенный дьяк Сибирцев своему спутнику купцу Наливалову.

- Это отчего же? - тот поскреб густую бороду. - Сейчас вот уже палкой достанет.

Дьяк хитро усмехнулся:

- Нет, говорю тебе, Силуан Тихонович, не догонит!


Тяжело дыша Кузьма приковылял к реке. Пот лился градом по его худому грязному лицу.

- Господи! Помоги! Матерь Божия! Не остави мене! - воскликнул он перекрестившись и кинулся в реку.

Громко шлепая босыми ногами по воде, он бежал, аки посуху. Тура покорно встала и прекратила свой величественный бег к Тоболу.

- Вот мерзавец! - голосил на берегу Мелхиседек. - Опять по воде убежал! Вы посмотрите на него окаянного! - горестно махнув рукой, монах косолапо побрел обратно к воротам монастыря.

- Ну, что я тебе говорил, Силуан Тихонович? - засмеялся таможенный дьяк.

Купец Наливанов стоял выпучив от удивления глаза. Челюсть у него отвисла, а руки слегка дрожали.

- Э, господин хороший! Да это тебе в диковинку! - тонко засмеялся дьяк и, аккуратно взяв купца под руку повел его в Верхотурский кремль дела делать.


*******


- Все! Приехали, - сказал экс-свояк Славику, глуша мотор.

Слава (по метрикам он числился как Стас, то есть Станислав, но в крещении захотел сменить опостылевшее имя) огляделся вокруг. Местечко, что надо! Куда не кинь взгляд - везде, как раньше пели комсомольцы - "зеленое море тайги.

- Тебе помочь? - с участием спросил брат тоже "экс"- супруги.

- Нет, - мотнул Славик своей рыжей головой. Ему не хотелось, чтобы кто-нибудь знал место его окончательной дислокации.

Выпрыгнув из джипа на покрытую инеем траву (как-никак стоял на дворе апрель, и утренние заморозки не хотели отступать с урало-сибирских просторов), он водрузил на плечи походный рюкзак с человеческий рост. Взяв в одну руку шанцевый инструмент, то бишь, саперную лопату и топорик, а в другую палатку, в которой, по заверениям продавца из туристического бутика, будет зимой теплее, чем в московской квартире, он двинулся напролом сквозь кустарник. Не прощаясь. Как английский джентльмен. Экс-свояк покачал головой.

"Такое нарочно не придумаешь! - подумал он. - Умеет же сестрица отыскать себе муженька!"

Впрочем, не его это дело. Мотор взревел, и джип, переваливаясь с боку на бок, поспешил покинуть это мрачноватое место.

Слава шел больше часа петляя и заметая следы, чтобы даже при желании не смогли его найти. Покидать цивилизацию, так покидать! Ох, как приятно будет из таежной глуши показывать кукиш в сторону Москвы, где клейменые ИННами и электронными карточками москвичей, миллионы обывателей, не понимая своего плачевного положения сновали туда-сюда по проложенному годами одному и тому же маршруту, сбиваясь изредка с него во время какого-нибудь форс-мажора. Но, Слава не такой! Насмотревшись на ютубе роликов с какими-то бомжами, живущими круглый год в самодельной палатке из куска полиэтилена где-то в Красноярском крае, он понял, что сей подвиг ему по плечу.

Вот! Самое то! Слава остановился на полянке, окруженной столетними соснами. И ветер не будет тревожить. Скинув тяжеленный рюкзак, добровольный робинзон начал обустраивать свой быт, то есть натягивать палатку. Одному было не совсем удобно это делать, но Славик с честью справился с этой задачей. Ведь не зря же, на том же самом ютубе он просмотрел полный курс по установке палаток в экстремальных условиях. Вот пришло время применять на практике полученные знания. Отойдя в сторону Стасик, то есть Славик, полюбовался свой работай.

"Ай, молодца!" - подумал он, удовлетворенно хмыкнув.

Судя по солнцу, время катилось к обеду, и пора попить чайку. Славик принялся сооружать домашний очаг. Набродившись вдосталь, он насобирал крупных камней, чтобы обложить то место, где он будет разводить костер. Вбил две палки с рогатинами на концах, сверху положил еще одну, на которую подвесил чайничек из специального сплава. По заверениям все того-же продавца из туристического бутика, вода в нем закипает чуть ли не сама собой. Сухого топлива вокруг не было. Все было отсыревшее от растаявшего инея. Но Слава не унывал. Он человек запасливый и предвидел подобные затруднения. Порывшись в бездонном рюкзаке, он отыскал упаковку с сухим горючим.


*******


Продавец из бутика усиленно икал лежа в постели с супругой после тяжелого трудового дня.

- Что с тобой ? - удивленно вопрошала молодая жена своего благоверного.

- Да, блин, - вспоминает кто-то. - Ик!

- А ты вспомни, кто мог вспоминать - и пройдет! Мне бабушка говорила, - выдала она перл народной мудрости.

- Да, знаю я... Ик! - поморщился он. - Всех уже в голове перебрал, не проходит... Ик!

И невдомек ему было, что это Славик сидит за полторы тысячи километров от его супружеского ложа и поминает его недобрым словом, лязгая от холода зубами, пытаясь уже битых два часа разогреть себе кипяток в спец-чайнике на спец-горючем, которые талантливый менеджер по продажам "впарил" будущему анахорету на прошлой неделе.

Часть третья

"Святый праведный Симеоне моли Бога о нас! " - разносилось по всей округе.

Пыль стояла столбом. Сотни ног взметали ее в воздух. Кто в сапогах, кто в лаптях, а кто и просто босиком за неимением оной обуви.Торжественное шествие из села Меркушино в город Верхотурье медленно двигалось вперед, неся на своих плечах честнЫе мощи Святаго Праведного Симеона. Люди с верой и самозабвением распевали церковные гимны и акафисты. Хоругви покачивались в воздухе, освящая ликами Спасителя, Божией Матери и Святителя Николая Мирликийского все вокруг. Это было перенесение мощей с меркушинского погоста в мужской Свято-Николаевский монастырь. Путь стоял не малый, аж шестьдесят с лишним верст по извилистой дороге вдоль реки Туры, чьи контуры она и повторяла.

"Пресвятая Богородице спаси нас!" - опять возгласил иеродиакон с широким орарем, звеня кадилом.

"Пресвятая Богородице спаси нас!" - тоненько подхватили бабы, утирая счастливые слезы, что сподобились такой неслыханной радости - участвовать в перенесении мощей Чудотворца всея Сибири.

"Спаси нас!" - низкими хриплыми басами чуть отставали мужики.

"Слава Отцу и Сыну и Святому Духу!" - с новой силой вскричал иеродиакон Илиодор, подсыпая ароматный иерусалимский ладан из ливанского кедра в кадило.

"И ныне и присно и во веки веков. Аминь!" - на этот раз уже дружно грянули участники Крестного хода.

Сбылась! Сбылась мечта митрополита Игнатия! Переносят мощи любимого владыкой Святого из сибирского захолустья в Верхотурье, являвшегося таможенным, торговым и культурным центром да и просто крупным городом через который - шутка ли! - пролегал единственный путь из матушки-России в Сибирь! А это значит, что тысячи людей смогут прибегнуть к нему с молитвой, чтобы он походатайствовал за них пред Господом нашим Иисусом Христом. И как миссионер, и как горячо любящий, исцелившего его Святого, владыко Игнатий приложил все усилия для всероссийского прославления Праведного Симеона. Написал его житие, скрупулезно собрал факты чудес и исцелений, заказывал писать иконы лучшим иконописцам.

Но не было его на этой процессии.

Его поездка в Москву стала роковой. Тяжба и противостояние митрополита Игнатия с тобольским воеводой Нарышкиным, дядей Петра Первого, зашла слишком далеко.

- Что же ты, Игнатий, дядю царева от Церкви отлучил? - негодовал новоиспеченный Патриарх Адриан, потрясая своим пастырским посохом, увешанным жемчугом и прочими драгоценными камнями. - Ты в своем уме ли? Воеводу, который служит примером для всех туземцев и инородцев в делах благочестия - анафеме предать?!

"Эх, - подумал митрополит, - это не предыдущий Патриарх Иоаким, этот кучером не постыдится стать у молодого Царя!"

- Ну, что ж ты молчишь? - не унимался Патриарх. - Что мне Царю-батюшке сказать?

- А скажи этому Царю, что дядя у него вор, бражник и взяточник! - ответил владыко Игнатий.

- Что?! Да, как ты... Да, ты... Царю... - задохнулся от страха и негодования Патриарх. - Ты умом повредился, Игнатий! Я тебя в запрет отправлю! В монастырь заточу!

- Что ты кричишь на меня, собака царева? Али по хребту захотел от меня получить? Сейчас вдарю! Поймешь тогда, как со мной разговаривать подобает, холуй и лизоблюд!

Для пущей наглядности митрополит замахнулся своим посохом, который хоть и не сверкал жемчугами драгоценными, но был сделан из самшита, что значит - твердый, как железо, и в два раза поувесистей патриаршего.

- На помощь! На помощь! Игнатий с ума сошел! - Патриарха, как ветром сдуло из покоев.

В помещение ворвались патриаршие стрельцы с бердышами наголо и встали в недоумении.

- Ну, что встали! Это он, Игнатий - сумасшедший! - вопил у них из-за спины Адриан. - Хватайте его! Благословляю!

Стрельцы в нерешительности переминались с ноги на ногу и переглядывались между собой. Еще свежи были в памяти воспоминания, как митрополит Игнатий чаевничал с предыдущим Патриархом Иоакимом, а тут вот-те нА! Сумасшедший! Как бы чего не вышло.

Митрополит величественно прошел сквозь них, бросив грозный взгляд на Патриарха, тот отшатнулся и спрятался за спину ближайшего стрельца.

"Точно, с ума сошел! - подумал он съежившись от страха. - И убить же меня может! Эка зыркает окаянный!"

А ночью митрополита взяли. Подъехали черные сани битком набитые патриаршими крепостными холопами с дрекольем в руках. Уж, эти-то ничего не боялись! Повиснув на митрополите со всех сторон, как собаки на медведе, они огрели обухом топора его по голове и, обливающегося кровью, затолкали в сани. Еще долго виднелась кровавая дорожка из алых капель обрывавшаяся у санных следов.
А дальше - все пошло, как по маслу у Патриарха Адриана. С митрополита сорвали архиерейское облачение, одели в мужицкие портки и дерюгу, объявили сумасшедшим и заточили в Симонов монастырь. Своего рода "вечная койка" для диссидентов. Хорошо, что в те времена медицина была не так хорошо развита, как сейчас, и всех дурдомовсих прелестей, типа аминазина и галоперидола в распоряжении Монастырского приказа не было. А через несколько месяцев бывший митрополит Игнатий и сам скончался. Или не сам - Бог весть.
Упокой, Господи, душу усопшаго раба Твоего митрополита Игнатия!


*******


Люди уже устали. Под вечер сентябрьский ветер усилился, неся свежесть с реки Туры и проникая под одежду до самых костей. Но шествие ни на секунду не сбавляло своего равномерного хода. Тяжелее всех было Кузьме. Сначала он прыгал на одной ноге, помогая себе самодельными костылями. Потом и вовсе опустился на колени и заковылял за крестным ходом на четвереньках. Больная нога разболелась с пущей силой, ныла и пульсировала, истекая гноем и сукровицей. Иногда какой-нибудь острый камешек попадал под коленку, причиняя острую боль, и Кузьма непроизвольно вскрикивал:"Господи помилуй!" От мысли, что он скоро выбьется из сил и отстанет от торжественной процессии у него полились горькие слезы по грязному лицу.
Все. Нет мочи терпеть боль и передвигать ногами. Ладони рук тоже были истерты до крови. Кузьма остановился и сел прямо посередине дороги. Никто не обратил внимания на выбившегося из сил бродягу.

- Брате Симеоне! - взмолился он, - Не уходи от меня! Подожди! Дай отдохнуть! - сказал Кузьма плача, размазывая изодранными об грунтовую дорогу руками, слезы по лицу.

Крестный ход встал.

- Ну, что встали!? - закричал архимандрит. - Поздно уже!

Монахи, что несли мощи Праведного Симеона в резной рАке, полные сил детины в черных рясах, не могли двинуться с места. Ноги налились свинцом и застыли.

- Отче! Не можем шагу сделать! - испуганно закричал один из них, отец Клеопа, здоровенный, бывший пожарный, с перекошенным ртом на огромном красном лице.
- Как это не можете? - заволновался архимандрит, почуя что-то неземное в происходящем.
- А так, батюшка, не можем! - подтвердил отец Христофор, обладатель огромного пуза, любитель медовухи, и пасечник по совместительству.

Иеродиакон Илиодор непрестанно махал кадилом, и дым клубами поднимался вверх, обдавая сладким ароматом людей. Но тоже не мог идти вперед. Сделав несколько попыток, Илиодор оставил эту затею и громко оповестил всех:

- Очередное чудо, православные! Святой не хочет, чтобы мы сейчас шли, отдыхайте! - при этом добавив очередную щедрую порцию ладана в кадило.

Уж он-то знал, что это не спроста и потому ничему не удивлялся.
Хромой Кузьма отполз на обочину и блаженно вытянул ноги. Потом свернулся калачиком и уснул.
Порядочно отдохнув, люди уже готовы были идти в Верхотурье, но никто не мог сдвинуть рАку с мощами с места. Кто не взваливал ее на плечи, все словно прирастали к земле. Лишь Илиодор невозмутимо помахивал кадилом, да Кузьма похрапывал в придорожной траве.

Отец Мелхиседек, вратарник Верхотурского монастыря, тоже участвовал в перенесении мощей. И он сразу приметил семенящего на четвереньках, как собака, своего давнего знакомого Кузьму-хромого.

"Опять что-нибудь учудит, - подумал он, - с подозрением глядя на Кузьму".

И вот теперь, когда перенесение встало, как вкопанное у деревни Костылева, он понял, что тут не обошлось без этого калеки, столько раз улепетывающего от него по водам Туры.

"Точно, этот чудотворец здесь замешан!" - понял он направляя свои стопы к храпевшему Кузьме.

- Вставай! - крикнул монах, подняв мускулистой рукой за шиворот тощего и грязного Кузьму.

Борода и длинные волосы на голове слиплись у того от грязи, лицо было в подтеках от слез, которые оставили чистые дорожки на пыльной физиономии.

- Отец Мелхиседек, смилуйся надо мной, устал я шибко, - тихо сказал он. - Не могу идти.

- А об людях ты подумал? Они что, так и будут тут куковать из-за тебя в Костылева?

- Да... Люди... - задумался Кузьма.

- Да, ладно! - неожиданно воскликнул отец Мелхиседек, вскинул Кузьму на плечи и пошел. - Ну, как? Хорошо тебе, чудотворец этакий?

- Хорошо, батюшка, - смиренно ответил нищий.

- Я не батюшка, - огрызнулся Мелхиседек. - Я простой монах! - и переваливаясь с ноги на ногу, как медведь, направился вперед.

- Смотрите! Смотрите-ка! - зашептались в толпе. - Сперва палкой гонял от монастыря, а теперь на себе тащит!

- Ну, че зенки вылупили!? - рявкнул на них Мелхиседек. - Пошли, чо встали! - и запел, - Святый праведный Симеоне, моли Бога о нас!

- Святый праведный Симеоне, моли Бога о нас! - послушно подхватили десятки голосов, хоругви дрогнули, и процессия, клубя пылью, пошла в Верхотурье.

Народная память сохранила это событие, и некоторое время спустя, в деревне Костылева на месте отдыха юродивого Косьмы была воздвигнута каменная часовня в честь Рождества Пресвятой Богородицы.


*******


Грязного, воняющего своими испражнениями, от того, что его на допросах часто пинали в живот и били по почкам, из-за чего он не мог сдерживаться, оправляясь прямо в штаны, бывшего архимандрита Верхотурского монастыря, Ксенофонта втолкнули в темную душную камеру. Спертый воздух ударил в ноздри, густой туман из махорочного дыма перемешивался с запахом портянок и вонью из огромного бака с нечистотами, по тюремному - параши. На верхних нарах у самого оконца, защищенного решеткой, самого блатного места, так как здесь слабые дневные лучи света проникали на небольшое расстояние, царило оживление.

- Бита! - кричал визгливый голос.

- Есть! - отвечал ему кто-то с хрипотцой.

- Бита!

- Есть!

Здесь шла азартная карточная игра "третьями", в которую можно за полчаса спустить целое состояние, как и выиграть с десяток арестантских баулов. Усевшись кружком урки играющие и болеющие, громко обсуждали нюансы игры, ржали, как сивые мерины и грязно матерились.

Остальное население камеры ютилось на полу. Яблоку некуда было упасть. Сидели, плотно прижавшись друг к другу. Нижние нары тоже были заполнены до отказа.

- Принимайте пополнение! - хохотнул охранник, открывая дверь, как и положено тюремщику, громко звеня связкой ключей.

- А шо? Зараз примем, - спрыгнула с верхней нары ловкая фигура. - Ну-ка, пехота, дайте пройти, - сказал Лимончик (а это был он), распинывая сидящих на полу арестантов.

Те молча, безропотно, расползлись в разные стороны, освободив ему проход.

- Бита!

- Есть! - продолжалась игра в элитном клубе тюремных джентльменов.

- Ша! Тихо! Не мешайте Яше общаться! - прикрикнул на них Лимончик.

Раздался одобрительный смех, и шелест карт прекратился. Все насторожились в ожидании чего-то необычного. Не зря же сам Яша спрыгнул с нар , прекратив игру, где ему сегодня необычайно фартило.

- Шо ето такое вонючее заплыло в нашу "хату"? - Лимончик демонстративно втянул воздух своим огромным еврейским носом, изобразив брезгливую гримасу на лице. - Товарищ! Вы когда посещали в последний раз баню Исаковича?

Представители тюремной аристократии с упоением загоготали с верхней нары у окошка, по достоинству оценив одесский юмор своего предводителя. Другие обитатели предусмотрительно промолчали не ожидая ничего хорошего от этих шуточек.

- А шо мы такие невеселые, а? - спросил Рабинович приближаясь к отцу Ксенофонту. - Постой, постой! А где же я вас видел? Шо то вот такое знакомое... - на лицо бандита легла тень озабоченности. - А точно! Вспомнил! Я ж с Одессы-мамы паломничать ходил пешком до Верхотурского монастыря на Урале!Вы ж там главным были! Та-а-акой важный! Та-а-акой весь сам из себя! Та-ак вот благословлял нас!

Ворье на верхних нарах катались надрывая животы от смеха.

"Ай, да Лимончик! Ай, да учудил! Паломничать! Ух-ха-ха! Еврей одесский! Гы-гы-гы!" Они были благодарны своему неунывающему товарищу за предоставленный спектакль.

У отца Ксенофонта от предчувствия беды заныло сердце. Начало не предвещало ничего хорошего. Ноги у него от усталости и нервного перенапряжения задрожали и он опустился на пол.

- Э-э! Постой, погоди, гражданин хороший! - Рабинович брезгливо, двумя пальцами, взял его за воротник. - Ты меня еще не благословил!

"Аристократы" грохнули с новой силой. Послышались торопливые шаги на коридоре, "глазок" камеры открылся и подозрительное око тюремщика начало сканировать "хату" - что это зэки веселятся? Убедившись, что все нормально, никого не убили, не задушили, и что весь инвентарь целый, "глазок" с шумом закрылся, скрипнув железной задвижкой.

- Ну-ка, брысь, - цыкнул Лимончик арестанту, уютно устроившемуся в уголке на нижних нарах. Тот кряхтя покинул насиженное место.

- Пожалуйста, господин архимандрит, - раскланялся Лимончик, - не изволите отдохнуть? - и твердой рукой отправил отца Ксенофонта, истощенного побоями и голодом, как пушинку на нары.

- Машка! - крикнул он, отряхивая руки.

Из под нар выскользнул молодой человек с нежным лицом в гимнастическом дореволюционном сюртуке.

- Вещи у нашего святого постирай, - сказал Яшка ему, протягивая пачку папирос. - И самого отмой малость, а то невкусно пахнет.

- Понял, - ответил "Машка", пряча драгоценные папиросы во внутренний карман сюртука.


... Отец Ксенофонт уже успел задремать, когда "Машка" ловкими руками стянул с него рваные брюки, кальсоны и принялся стирать в неизвестно откуда взявшимся корыте. Рубашка, пиджак - так же последовали в мыльную воду. На время архимандриту дали чужое чистое белье. Он лежал на нарах, прикрыв глаза, не веря что это происходит с ним наяву, а не в бессознательном бреду на допросе. Время от времени он приоткрывал глаза, чтобы убедится в правдивости происходящего. Шум, ругань и смех блатных с верхних нар, где шла беспрерывная карточная игра, подтверждали , что это не сон, и он опять смеживал веки в сладкой дреме.
Спустя некоторое время Машка растолкал отца Ксенофонта, была уже ночь.

- Мыться пошли, - прошептал он.

Какое это счастье - стоять в корыте, когда с тебя смывают мыльную пену, поливая из тюремной кружки теплой водой!

" Откуда здесь горячая вода?" - подумал архимандрит.

Дверь в камеру приоткрылась и тюремщик тихо спросил Машку:
- Надо еще?

Машка подскочил к двери и ответил:
- Давай.

Боец НКВД протянул ведро, от которого исходил пар.

"Вот оно что! - понял отец Ксенофонт. - Кому тюрьма - а кому мать родна."



Архимандрит потерял счет дням. Он спал, ел. Его пайку никто не воровал, а всегда аккуратно ставили перед ним, если ему случилось вздремнуть во время обеда или ужина. Он просыпался, не спеша ел, с трудом пережевывая пищу остатками зубов, выбитыми и поломанными на допросах, а потом опять проваливался в сон. Если ему и случалось сходить под себя, то Машка тут же устраивал стирку, бесцеремонно сдернув с него портки, а потом мыл все в том же корыте. Камера казалось забыла об существовании отца Ксенофонта, только Яшка Лимончик порой подолгу смотрел на него своими карими глазами навыкате о чем-то размышляя.

И вот однажды хрустя новыми "стирами" (жарг. карты) он подсел к отцу Ксенофонту. Стояла глубокая ночь, и обитатели камеры, не считая "братву" которая продолжала свои карточные баталии, спали.

- Слушай, - начал он, - я не хочу тебе зла. Но у меня нет выхода, если ты встанешь в стойку.

Архимандрит наблюдал за ловкими пальцами Лимончика, которые творили с картами чудеса. Он разделял колоду надвое и соединял ее "одна в одну", по воздуху, неуловимые глазу "вольты" следовали один за другим, шелест карт завораживал. Отец Ксенофонт молчал, ожидая дальнейшего развития беседы. Лимончик тоже выдерживал паузу, прищурившись и перекидывая мундштук из одного уголка губ в другой.

"Господи! Укрепи мя грешнаго!" - архимандриту стало страшно. Страшнее во много раз , чем в кабинете следователя Насонова.

- Завтра утром тебя поведут к следователю Насонову, - чуть слышно сказал Лимончик, вплотную придвинувшись к отцу Ксенофонту. - Пообещай мне, что подпишешь все, что он тебе даст и будешь жить так-же нормально в хате когда придешь с допроса, никто кантовать не будет. Срок дадут небольшой, я Насонова давно знаю, он свое слово держит, гадом буду, если это не так!

"Ах, вот оно что! - подумал архимандрит. - Вот она расплата за временное блаженство на нарах!"

- Нет, - тихо, но твердо сказал отец Ксенофонт.

- Ты, что, олень, не понимаешь, что тебя сломают? - зашипел Яшка.

- Нет, - опять повторил архимандрит. - Хоть убивайте - ничего не подпишу.

- Да, никто тебя убивать не собирается, - криво усмехнулся Яшка. - Дурак. Я тебе зла не желал.

Он встал с нар, потянулся и щелкнул пальцами. Из под нар выскользнул, как уж Машка.

- Начинайте, - бросил Лимончик ему.

Мокрое полотенце обвило шею архимандрита, и у него перехватило дыхание. Сознание стало отдалятся от него.

- Не пережмите, - услышал он как-бы издалека, - нам жмурик не нужен! Так, слегка придавите.

Полотенце ослабло на шее. Его стащили на пол и затолкали под нары. Моментально сорвали с него штаны. Архимандрит пытался сопротивляться, но его слабые попытки вызвали только смех. Тупая боль оглушила его и проникла внутрь.

Насиловали его всю ночь. Он уже не сопротивлялся, а вяло лежал на полу.

- Давай иди, попробуй архимандритовой жопы, - слышал он из-под нар.

- Не хочу, - кто-то неуверенно возражал, - я в последнее время с женой-то спал раз в полгода.

Часть четвёртая

К ангару подъехал монастырский ПАЗик. Из него шумом выскочили дети, волоча за собой мешки с листьями иван-чая. Некоторые мешки были такими большими, что приходилось тащить вдвоем или втроем.

У подростков было хорошее рабочее настроение. Еще бы! Их родители зарабатывали в местном колхозе три с половиной тысячи в месяц, а они за один день на сборе листьев обогащались аж до двух тыщ целковых! Вот и думай, какое у них может быть настроение при подобной раскладке. Они чувствовали себя начинающими рокфеллерами. И хотя в основном это были дети из окрестных деревень и сел, что окружают Свято-Косминскую пустынь, были среди них и приезжие из Карпинска, Североуральска и Нижнего Тагила. Молва о хорошем заработке волной катится среди людей. А почему бы и нет? Даже два патриотично настроенных "укропа" ( "укроп" жарг. название украинца, со времен конфликта между Киевом и Новороссией, именно это прозвище вытеснило традиционное "хохол") усердно работали, в надежде побольше заработать ненавистных рублей.

У входа в ангар иеромонах Иона и иеродиакон Марк уже установили весы. Иона вооружился ручкой и блокнотом. Два "укропа" и группа паломников-трудников приготовились затаскивать взвешенные мешки со свежими листьями в ангар.

Ангаром это строение называли по привычке. Потому-что раньше это действительно был ангар, большое деревянное строение. Но потом сделали полную реконструкцию, выложили изнутри кафельной плиткой, провели воду, электричество и канализацию. Установили китайское оборудование, используемое на производстве чая, организовали кухню и столовую для рабочих, и получился комфортный современный цех с душевыми кабинками и точкой "вай-фай".

В этом цехе перерабатывался кипрей длиннолистный (иван-чай). От зеленого листа до симпатичной упаковки готовой к продаже в розницу. Но это было не единственное достоинство детища отца Ионы, а именно он стоял у истоков этого производства и воздвижения цеха под кодовым названием "Ангар". Именно он изначально с отцом Марком, вдвоем собирал лист, именно он мял его вручную и "квасил" затем в трехлитровых банках в бане. А потом сушил на подоконнике в своей келии...

Второй "фишкой" монастыря в деревне Костылева было варенье.

"Ну, и что? - спросите вы, - подумаешь - варенье! Кто его не умеет делать? "

Правильно. Почти все домохозяйки. Но не из сосновых и кедровых шишек. Берешь в руки двухсотпятидесятиграммовую баночку с темно-янтарной жидкостью, в которой плавает шишка. Открываешь ее, и о, ужас! Тончайший аромат сибирского леса на основе запаха живицы чуть не сбивает тебя с ног. Ты пробуешь этот нектар и не можешь оторваться! Через несколько минут пустая баночка сиротливо смотрит на тебя пустотой.

"А зачем там кедровая шишка? Она столько места занимает в банке! Опять дурят народ!" - обличит скептик.

А шишку... откусываешь и ешь, как конфету! С чаем. Лучше с тем же иван-чаем, что выпущен в том же цехе. Будьте уверены, попробовав это лакомство, вы не останетесь равнодушными, а купите еще про запас, чтобы удивить гостей, заглянувших к вам на чашечку зимним морозным вечером. Про оформление: книжечки, золотистые тесемочки, наклеечки - я не говорю. Просто на высоте. Коммерческий директор, а по совместительству послушник монастыря брат Григорий (Раскин) специалист, талант, педант и прочая, прочая, прочая...

Кто-то пытался скопировать, выпустить нечто подобное, но кроме мутных емкостей с разваренными шишками, которые вызывают только рвотный рефлекс из-за избытка сахара и кислоты - ничего не вышло. Рецепт изготовления держится в страшной тайне. Это "ноу-хау" служит основной графой дохода Свято-Косминской пустыни. Знаю только одно, что в начале лета ,специально обученная бригада монашествующих под предводительством иеродиакона Гедеона (в миру служившим офицером в налоговой полиции, из-за его и получил прозвище "Миша-капитан", а в детстве занимавшегося акробатикой в цирке, что очень помогло ему взбираться на кедры, как кошка) углубляется в уральскую тайгу и собирает молочную, молодую шишку. Труд зело нелегкий и опасный. Кедр, не взирая на свой диаметр ствола, ломается, как спичка. Надо иметь немалый опыт и сноровку, чтобы не отбить себе копчик или еще что-нибудь, упав с дерева. Затем шишку привозят в монастырь и ... Дальше следует тайна.

...Работа кипит. Дети затаскивают мешки на весы и внимательно смотрят за показаниями на дисплее, устало вытирая сопливые носы. Всем хорошо. Все довольны. Счастливый отец Иона пытается спрятать свое хорошее настроение под деланной сдержанностью и подчеркнутой вежливостью. Но трудника Виктора не проведешь! Начинает терзать его вопросами.

- Отец Иона , - спрашивает Виктор, когда приемка закончена. - Тут так классно! А почему монастырь называется Свято-Косминским? В честь того блаженного Косьмы, что полз на коленках во время перенесения мощей Симеона Верхотурского из Меркушино?

Отец Иона шел и молча слушает бородатого трудника.

- Отец Иона! - не отставал Виктор.- А храм, который в монастыре, это восстановленная бывшая часовня, что была построена на месте отдыха блаженного Косьмы, когда он сказал:"Брате Симеоне, давай отдохнем", и крестный ход встал не в силах сдвинуться с места?

На этот раз отец Иона остановился и терпеливо, ровным голосом объяснил:

- На самом деле доказано, что Косьма Верхотурский жил в другое время.

- А как же... Говорят, что... - ошарашено начал Виктор.

- Это просто благочестивая легенда, - как отрезал иеромонах Иона и пошел дальше.


*******


Начальник первого отряда по кличке "Ганс", капитан Петров, был добродушным дядькой с интеллигентными, но крупными чертами лица и с густыми седыми волосами. Войдя в кабинет он бросил папку на стол, с которой никогда не расставался. Злые языки говорили, что даже когда он с женой спит, ложит её под подушку. Заварив себе чаю, он поудобнее устроился за письменным столом и нажал кнопку вызова дежурного. Тут же приоткрылась дверь, и показалась стриженная курносая голова дежурного по отряду воспитанника Банных с Нижнего Тагила, профессионального бродяги, мать пила не переставая, батя "чалился" за убийство собутыльника, а детдомовский климат, который мало чем отличался от колонии, ему явно был не по нутру, вот он и куролесил по Союзу, выворачивая карманы у пьяных и воруя булки из хлебных магазинов. И докуролесил.

- Вызывали, товарищ капитан?

- Кандыбу мне позови, - попросил "Ганс", прихлёбывая чай.

Голова Банных скрылась из дверного проёма. Бугор отряда "Кандыба", а в миру Сергей Николаевич Песков, зашел к нему одетый явно не по форме: спортивное трико, тапочки на босу ногу, футболка любимого клуба "Динамо". Лицо заспанное, недовольное.

- Слушай, Михалыч, ты поспать мне спокойно дашь когда-нибудь? - пробурчал он, развалившись на потёртом диване, стоявшем в кабинете с "НЭПовских" времён.

- Ну, если тебя не интересует условно-досрочное освобождение - иди, спи дальше, - ухмыльнулся начальник отряда.

"Кандыба" вскочил с дивана:

- Что?! Михалыч! Не тяни резину, говори! - далее последовала непереводимая игра слов.
"Ганс" налил ароматного чаю во вторую кружку.

- На вот, попей, - сказал он "Кандыбе", - успокойся.

Сердце "бугра" начало биться от радости так, что казалось, окружающие могли это услышать, пот выступил на лбу.

"Неужели... Неужели всё. Свобода!" - мысли перемешались в голове, он автоматически хлебнул горяченный чай, обжегся и закашлялся.

Начальник отряда наблюдал за ним и добродушно улыбался.

"Ну, что ты поделаешь с ними? Эх, пацаны, пацаны!"

"Пацан" двадцати одного года отроду, сидел перед ним и пил чай, не веря своим ушам об УДО (условно-досрочное освобождение). От радости этого "пацана", начала бить нервная дрожь.

"Сорвался! Не поеду на "взросляк"!- думал он. - Жить буду. Буду!"

- Зашёл я сегодня к начальнику колонии, решить кое-какие дела, он спросил про тебя, сколько срока осталось, то да сё... Похвалил меня и тебя за хорошую строевую подготовку воспитанников, уж очень ему понравилось сегодня как отряд маршировал, - начал свое повествование "Ганс", глаза у него улыбались и от них разбежались в разные стороны лучики добрых морщинок. - Спасибо, Сергей, не подвел. Давай еще чайку налью, - капитан встал и налил из заварника ещё в кружку "бугра".

- У меня как раз были при себе документы на предоставление тебя на УДО, - при этих словах начальник отряда похлопал по папочке, - я их генералу и подсунул, вот, говорю, пора бы парня и предоставить! Достоин, так сказать. Генерал тут же согласился, подписал предоставление, на следующей неделе первая комиссия.

"Кандыба" пил чай и благодарно кивал головой. Все знают, что если Мордвин подписал - освободят сто процентов!

- Ну, как Сергей, доволен? - спросил начальник отряда, откинувшись на спинку стула.

- Конечно, Михалыч, благодарю, - от переизбытка чувств у "бугра" даже охрип голос.

- Ну, вот, о хорошем поговорили, пора и о плохом, - добрые лучики исходящие от глаз вмиг исчезли. - Если так дальше будет продолжаться на производстве, то месячный план не сделаем, и третий отряд обойдет нас в соцсоревновании. Разговаривал сегодня с начальником цеха, много брака, говорит, на токарных операциях.

- И чё? - пробурчал Кандыба.

- А то, Сережа, что производственные показатели отряда могут отобразиться на твое УДО. Посмотрит Мордвин месячную сводку...

- Можешь не продолжать, Михалыч, - процедил Кандыба.


Когда по всей колонии был объявлен сигнал "отбой" и юные зэки улеглись под своими байковыми солдатскими одеялами сомкнув глаза, в надежде забыться на восемь часов от окружающей действительности, в отряде номер один жизнь била ключом.
Весь отряд был согнан в комнату ПВР (политико-воспитательной работы). Все стояли в ожидании дальнейшего развития событий. И события эти не заставили себя ждать. Сидевший на подоконнике Кандыба трынькал на гитаре и напевал:"Удар, ещё удар! И расчуханился опять..." Потом отложил гитару и спросил:

- Все собрались?

- Все, - ответил "санитар" отряда (председатель санитарной секции совета общественности отряда, который отвечал за мордобой в случае антисанитарного состояния помещения и лично каждого воспитанника).

- Да, кажись, все, - подтвердил "мент" отряда ( председатель секции профилактики правонарушений совета общественности отряда, отвечавший за мордобой в случае различных правонарушений допускаемыми воспитанниками).

- Ну, тогда поехали, - сказал "бугор" и начал вступительную речь. - Вы, че , чушата, охренели? Двадцать процентов брака по "токарке"? Вы знаете, что с вами будет, если я по УДО не уйду? Я спрашиваю, знаете?
Кандыба спрыгнул с подоконника и подошел к стоящим в молчании пацанам.

- Я не буду прессовать только одних токарей! Вы все тут будете умирать каждый день! - сказал он, с ненавистью вглядываясь в лица опустивших глаза "зэчат". - Я вам такое здесь устрою, что мало не покажется! Начинай, - крикнул он, махнув рукой.

- Отряд! Слушай мою команду! - завопил "мент". - Сели!

Все покорно присели.

- Встали!

Все так-же покорно встали.

- Сели! Встали! Сели! Встали! - раздавалось в комнате ПВР. - Быстрее, черти! Сели-встали! Сели-встали!
Окна покрылись каплями влаги от сотни судорожно выдыхающих глоток. Прокуренные чуть-ли не с самого рождения легкие с шумом хрипели. Ноги предательски дрожали, но падать от усталости никто не хотел. Но вот кто-то не выдержал и упал.

- На "парашу", - приказал Кандыба.

Его помощники подхватили валявшегося ослабевшаго пацана за ноги и поволокли по полу в отрядный туалет. Там его бросили в широкий писсуар и справили на голову малую нужду. Всё, он уже не "пацан". После него нельзя пить, после него нельзя курить, после него нельзя есть и прочая, прочая, прочая. Его место с "обиженными", то есть с теми, кого раньше изнасиловали и которые выполняют время от времени функции женщин.

- Сели! Встали! Сели! Встали! - продолжается ночной марафон в целях повышения показателей производства.

А как-же! Выпуск гидронасосов - ответственное задание для воспитательно-трудовой колонии, и им часто интересуется САМ Начальник управления генерал-майор Жарков. - Сели! Встали!

Пот лил со всех ручьем. В душном помещении нечем было дышать.

- Стоп! - властно остановил присядки Кандыба.

Пацаны стояли, пошатываясь от усталости. Кто-то решил что мучение закончилось. Но более опытные знали, что самое веселое впереди...

- А теперь приняли положение буквы "Зю", - крикнул " бугор". - Руки за голову!

Все наклонились, сцепив руки на затылке.

- Крутимся по часовой стрелке!

Сто живых "волчков" пришли в движение.

- А теперь в обратную сторону.

Через некоторое время стали валиться с ног. Усталость, недоедание и слабый вестибулярный аппарат делали своё дело. На этот раз на "парашу" никого не волокли. Весь отряд не выгодно "зачуханить"! Просто подходили и пинали. Ничего личного.
После полуночи взмыленные, воняющие пОтом, в ссадинах, начинающие "урки" заполнили двухъярусные "шконки" (жаргон. кровати).
День прошёл - и срок короче. Пацанам - спокойной ночи!


*******


Слава проснулся утром от того, что его начала бить мелкая дрожь. Вставать, доставать спальный мешок не хотелось и он мужественно терпел под одеялом проникновение свежего утреннего воздуха в палатку, надеясь, что сон сделает своё дело. Убедившись в том, что уснуть уже не удастся, он все-так откинул одеяло и вскочил на ноги. Бр-р-р! Какой холод! Высунув голову из палатки он удивился еще больше - все вокруг было покрыто белой изморозью. Вот тебе и конец апреля! Вспомнился сюжет на ютубе, где мужик радостно рассказывает, что пошёл с друзьями на рыбалку, и на этой на самой на рыбалке понял всю мерзость пребывания в городе, так захотелось единения с природой и тишины, что он сказал протрезвевшим друзьям, уже собиравшимся домой, что, дескать, передайте всем, остаюсь я жить в лесу, поняв во время рыбной ловли, что нет ничего пагубнее, чем жить в благоустроенной квартире, пользоваться коммунальными услугами и смотреть на опостылевшие лица горожан. Друзья с бодуна сначала не поняли о чём он говорит, потом удивились, но отговаривать не стали, оставив ему весь свой рыболовный инвентарь и пару недопитых бутылок водки. "Живи в лесу, коль хочешь, посмотрим на сколько тебя хватит!"- засмеялись они и уехали в город, не понимая степени своего несчастья. "И вот я живу здесь в тайге уже седьмой год! - уверяет оператора мужик, пытаясь угостить телевизионщиков лепёшками сварганенными на костре. - Ешьте, они вкусные - таёжные! Никакой " химии"!"

Припомнил Славик, что и палатка у того мужика была из полиэтиленовой плёнки, и морозы в Красноярском крае наверняка посильнее зимой, чем на Урале весной - и затосковал. Куда ему до того мужика! Слаб! Чтобы прогнать нахлынувшее уныние, он решил насобирать дров и развести костёр. Но, сколько он не искал - все было влажным от начинавшего подтаивать иния. С трудом он наковырял топориком щепок и развел домашний очаг, протянул над ним озябшие руки и задумался...

Вторую ночь он провёл уже в спальном мешке, но уснуть не мог. Мысли крутились в голове, не давая спать.
"Ну, что? Счастлив без паспорта, без квартиры, без ИНН?" - стучалась ему в черепную коробку одна мысль (один помысл).

"А без часов вообще кайф, да? И без телефона?" - издевалась вторая подлая мыслишка (второй помысл).

"А с кем спит сейчас твоя бывшая жена в твоей бывшей квартире, на твоей, у-ха-ха! уже бывшей постели?" - била под дых третья (третий помысл).

Славик ворочался с боку на бок в тесном "спальнике", отбиваясь от липких навязчивых мыслей, изнемог в этой борьбе и только под утро задремал усталый. Весь день он спал, под вечер напившись чаю, он побродил вокруг палатки. Неинтересно. Внутренней свободы и звонкой радости освобождения от оков цивилизации он почему-то не ощущал.


*******


- Слушай, а твой точно не вернётся? - с тревогой в голосе спросил сослуживец по работе, которого пригласила бывшая жена Славика на чашку чая после сеанса в кинотеатре.

- Да, ты что! - ответила она, обвив рукой его шею, - этот псих в лесу сейчас на Северном Урале. Брат вчера отвёз. Звонил мне. Да и не муж он уже мне, - добавила экс-супруга, - поцеловав своего бойфренда в волосатую грудь. - Не муж! И квартира эта уже не его! - сказала она смеясь.

- А, ну, тогда ладно, - успокоился новоиспечённый любовник, помня, Славиковскую привязанность к боксу. - Иди ко мне, дорогая...

Диван устало заскрипел с новой силой.


*******


На третью ночь Слава услышал какие-то подозрительные шорохи около палатки. Прислушался. Шорохи прекратились, но было отчетливо слышно, что кто-то идёт к нему в гости. Анахорета сковал страх. Он не мог даже протянуть руку и взять топорик, который он предусмотрительно положил рядом со спальным мешком ложась спать. Выпучив от страха глаза, он лежал, как окаменевший. Неизвестный остановился и дотронулся до палатки снаружи. Поводил пальцем по ней. Славик отчётливо видел это углубление от длинного худого пальца, которое перемещалось по нейлону. Обойдя логово пустынника несколько раз, незваный гость ушёл хрустя ветками под ногами. Наутро Славик тщательно проверил следы у палатки. Они были! Лучше бы он их не видел!

Всю следующую ночь Слава провёл сидя в обнимку с топором, стуча от холода зубами. Никого не было. Тишина полная. Только филин орёт периодически, раздирая душу. Под утро, когда казалось ничего уже не будет, послышался знакомый звук шагов. Но на этот раз их было несколько. Негромко переговариваясь они шли в сторону Славиковского пристанища. Сердце оборвалось. От страха спёрло дыхание. Слава стал судорожно глотать воздух.

- Молись, - неожиданно он услышал добрый голос у себя над ухом.

Как ни странно, от этого голоса он не испугался, а успокоился и ему удалось сделать полный вдох. Повернулся. Перед ним стоял нищий на костылях, грязный, оборванный, но благоухающий неизвестным Славику запахом, который моментально наполнил палатку.

- Богу молись, погибнешь ведь так, без Бога-то, - предвосхитил он Славиковский вопрос.

- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго, - прошептал Слава, вспомнив слова Иисусовой молитвы. Всё-таки два года семинарии наложили кое-какой отпечаток.

- Правильно, - одобрительно сказал нищий.

Метрах в десяти от палатки раздался душераздирающий крик, как-будто кого-то прижгли калёным железом.

- Молись непрестанно, - опять произнёс калека.

Слава начал твердить вслух : "Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго". Второй вопль, уже детский огласил округу.

- Можно я у тебя до утра побуду? - кротко спросил нищий.

- Конечно, - ответил Слава.

- Вот и хорошо, - произнес калека. - А ты молись, молись, - и лёг спать прямо на сырую землю.

Наутро они вышли из палатки и осмотрелись. Трава кругом была примята, множество следов ног и... рук! Кровь густая и тягучая свисала с кустов. У Славы пробежал мороз по коже.

- Ты не проводишь меня? - спросил нищий.

- Да, конечно, - с радостью согласился Славик, ему совсем не улыбалась перспектива остаться опять одному в этом жутком месте.

- Ну, пошли тогда и...

- Молюсь, молюсь, - поспешно вставил Слава и начал беспрерывно в слух читать Иисусову молитву.

Они шли довольно-таки долго. Уральское чернолесье - это надо испытать на себе. Ветки молодых елей исхлестали лицо в кровь. А нищему хоть бы что! Вот вдалеке мелькнул просвет. Вскоре они вышли на поляну уставленную ульями. Среди них ходил пузатый человек в костюме пасечника и вёл себя как-то не по пасечному. Подойтя к улью, он поднимал верхнюю крышку и радостно вопил на всю ивановскую: "Есть!!!" Рой пчёл экстренно поднимался в воздух и атаковал жирного агрессора. Но тому было всё нипочём. Он подходил к следующему улью, опять открывал крышку и вопль восторга оглашал лес.

- Ох, уж этот Христофор, - вздохнул нищий.

- А как тебя зовут-то? - наконец задал вопрос Слава, который давно висел у него на языке.

- Кузьма, - ответил тот. - Кузьма меня зовут. А ты побудь пока здесь, с Христофором чайку попей, он это любит, а я пойду, дел много, - и ушёл прямиком в лес.

Наконец-то Христофор, а именно так звали пасечника, а если быть точным : иеродиакон Христофор, заметил Славика и так же громко завопил:

- А ты чей будешь?

От этого вопроса у современного анахорета полегчало на душе, и он подошёл к пасечнику. Растревоженные Христофором пчёлы тут же накинулись на Славу, оставив в его теле с десяток своих жал. Но от пережитого он почти не почувствовал боли. Заметив это отец иеродиакон спохватился:

- Что же это я! Мои "девки" зацелуют же тебя насмерть! Пошли в келию чай пить!
Келией оказался вагончик на колёсах. Так Слава попал на пасеку Свято-Косминской пустыни.

- Ты того нищего знаешь, что со мной был? - спросил Слава пасечника.

Христофор подозрительно посмотрел на него. "Уж не болящий ли?" - мелькнуло у него в голове.

- Какой нищий? Никого я не видел, - сказал он, с шумом втянув в себя полкружки чая за один присест.


*******


"Чин-чин-чингиз-хан" - пел катушечный магнитофон "Вега", последнее слово техники, не совсем политкорректную к Советскому Союзу песню.

Уютный полумрак каптерки. Пачка "Родопи" на столе. Под одноярусной кроватью, признаком особой привилегированности - початая бутылка портвейна "Агдам". Кандыба в "пацанских" трусах, то есть до колен, сидел развалясь на стуле, опустив ноги в тазик и смолил дефицитную в колонии болгарскую сигарету. "Черт" со второго отделения, миловидный четырнадцатилетний "петух" (жарг. гомосексуалист в роли женщины) по фамилии Голубков мыл ему ноги.

- Пятку! Пятку получше поскреби! - увещевал его "бугор", находящийся "под шафэ". - Гы-гы! Щекотно!

Сегодня у Кандыбы праздник - он успешно прошел первую комиссию на УДО , и скоро, примерно, через месяц будет вдыхать пьянящий воздух свободы. Ох, уж он там оторвется! От таких сладостных мыслей "бугор" потянулся за бутылкой "Агдама". Сделав первый глоток, он чуть не поперхнулся от стука в дверь.

- Кто? - крикнул он. "Кого там нелегкая принесла" - раздраженно подумал Кандыба.

- Старшину по голосу не узнаешь, Сережа? - ответили из-за двери.

Кандыба слегка толкнул мокрой пяткой в лицо Голубкова:

- Открой.

Тот вскочил с колен и метнулся к двери.
Вошел старшина отряда, коренной житель Верхотурья Степаныч. Широкая полоса во весь погон издалека кричала о его хозяйственных способностях. Старшина есть старшина. Этим все сказано. Мужик он был серьезный, но не "сухарь", крепко скроен, зря ни на кого не "стучал", но и водку лагерной элите не таскал. Ни за какие деньги.

- Что празднуем? - спросил он, протягивая руку.

Кандыба с трудом оторвал свой зад от стула и ответил на рукопожатие.

- Освобождение скорое, Степаныч освобождение! Сегодня первую комиссию прошел! Не обманул Ганс!

Степаныч внимательно посмотрел на него:

- Если уж на УДО пошел, то с этим делом пора бы и завязать, - кивнул он на Голубкова.

- Да он мне только ноги помыть заскочил на пару минут, - начал оправдываться Кандыба.

- Я тебя предупредил, вон Окунев сейчас под следствием, тоже на УДО претендовал, а у "петушка" мама на "свиданку" приехала, тот ей и рассказал о своем житье-бытье. Она в Прокуратуру, а прокурор новый, очки надо набирать, себя показать, что работает -"петушка" на анализы. И где теперь Окунев? Под следствием по сто двадцать первой статье (УК РСФСР ст.121 "мужеложство"). Вместо УДО.

Кандыба скривился. Он прекрасно знал историю своего кореша, "бугра" второго отряда Окуня.

- Слышь, Степаныч, не порти настроение! Сказал же ноги только мыл - значит мыл. Тем более Голубков "инкубаторский" (жарг. детдомовский), родни нет. Да, Голубков?

Голубков утвердительно кивнул.

Кандыба плюхнулся на стул:

- Степаныч, ты зачем пришел? Кайф ломать? Настроение портить? Нет, чтобы поздравить, как никак заняли первое место в соцсоревновании, обставили третий отряд!

- Свое дело ты знаешь хорошо, молодец, - похвалил его старшина. - А пришел я по поводу того, что надо завтра десять бойцов на переборку мусора в храме: кое-что выкинуть на свалку за зону, кое-что занести в него из отряда. Ты там нужен, как-никак за ворота надо будет выходить. Тебя-то боятся - не то что меня!

- Заметано, - ответил "бугор", - после обеда.

- Ну, вот и договорились, - Степаныч попрощался с ним за руку. Остановился в дверях.

- Голубков! - повернулся он к специалисту по отскрябыванию мозолей с пяток.

- Да.

- Иди курилку подмети.

Кандыба злобно выругался в уме, но ничего не сказал.


На следующий день старшина в сопровождении десяти малолетних "урок" и "бугра" подошел к Крестовоздвиженскому храму, что возвышается величественной громадой посреди монастыря. Достал ключ и открыл здоровенный ржавый навесной замок с главного входа. Сам шагнул в дверной проем первым, следом за ним потянулись пацаны. Последним вошел Кандыба, криво ухмыляясь.

- Вот те старые сгнившие доски надо вынести за территорию колонии, - показал Степаныч.

Перед всеми открылась картина великого запустения святого места. Старые сломанные двухъярусные шконки валялись то тут то там, с погнутыми спинками, вырванными панцирными сетками, отломанными прутьями. Гнилые доски грудами лежали в нескольких местах, старые телогрейки, истоптанные сапоги, дырявые подушки, с торчащей из них ватой, битое стекло под ногами - служили украшением некогда величественного храма. Пыль витала в воздухе, отчетливо различимая в солнечных лучах проникающих через разбитые окна, что находятся высоко. Нижняя часть окон заколочена досками.

Пацаны стояли притихшие.

- Мда, - нарушил тишину Степаныч, голос его прозвучал необычно громко и эхом ушел ввысь. - Говорят, третий храм по размерам был в дореволюционной России. Сотни тысяч паломников пешком сюда ходили со всей страны.

Невзирая на разруху и грязь, что-то незнакомое и родное постучалось в души пацанов с удивлением разглядывающих храм. Что-то тихое и величественное заставило их замолчать и слушать Степаныча.

- Царская семья приезжала на поклонение к Симеону Верхотурскому.

Со стен храма проглядывались фрески. Кто-то пытался их замазать, но святые лики словно прожигали слой краски и опять становились видны окружающим.

- Говорят, что со временем колонию уберут с этого места и сделают туристическо-просветительный центр, но сколько денег надо в это вложить! Не один миллион!

Подождав немного пока воспитанники придут в себя, Степаныч сказал:

- Ну, что? Приступаем к работе. Берите по двое доски и укладывайте у входа в храм.

Осужденные пошли, давя сапогами битое стекло. Один Кандыба стоял упершись взглядом куда-то под купол. Дети так были напуганы своим "бугром", что боялись даже смотреть в его сторону, не то чтобы говорить, и потому молча обходили застывшего Кандыбу.

- Сергей, ты что? - спросил Степаныч подойдя к нему.

Но Кандыба не отвечал, внимательно глядя куда-то и безмолвно шевеля губами. Потом, спустя некоторое время он негромко спросил:

- Кто это?

Степаныч повернулся в ту сторону, куда был направлен взгляд Кандыбы. На него смотрел Симеон Верхотурский с ведерком рыбы и удочкой.

- Это Симеон Верхотурский. Его много раз пытались закрасить, но краска сходила, потом это занятие забросили. Хотели сбить вместе со штукатуркой - один человек упал, свернув шею, другие не захотели лезть под купол.

- Знаю, - ответил Кандыба.

- Откуда ты знаешь? - удивился старшина.

- Знаю, - повторил бугор.

Степаныч отошел от него и посмотрел внимательно. Только теперь он заметил, что "бугор" отряда изменился. Перед ним стоял все тот же грозный Кандыба, и в то же время совершенно непохожий на самого себя. Губы его что-то шептали. Он прислушался.

" Верую во единаго Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли видимым же всем и невидимым..." - еле слышно произносил Кандыба.

Старшина ахнул и прикусил губу, чтобы не закричать. Бабушка у Степаныча была верующим человеком, еще дореволюционной закваски, да и сам он был крещеный с младенчества, и потому от бабушки он знал, что читал Кандыба священный текст надываемый "Символ веры". Откуда он его знает наизусть?!

Пацаны работали, стараясь не смотреть на странного сегодня "бугра". Он просто стоял на одном месте и все. Просто стоял.


*******


Следователь Насонов свое слово сдержал. Архимандрита Ксенофонта посадили в одиночную камеру в подвале следственного изолятора НКВД. Камера была длинной и узкой. Стена покрыта "шубой" - специальным раствором цемента, образующим бугристую поверхность. Чтобы не писали и вообще, жизнь не казалась малиной. Крохотное окошко расположено, как всегда, под самым потолком, и так-же, как всегда затянуто несколькими рядами решеток и металлической сеткой . Мрачно. Но архимандрит не замечал этой мрачности. Первые сутки он лежал на цементном полу и наслаждался тишиной. И ничего не ел. Баландер открывал "кормушку" и кричал:

- Обед!

Но архимандрит никак не реагировал на его крик и на запах рассольника, который наполнял кислятиной все пространство. Попкарь (жаргон. охранник) подозрительно наблюдал за ним, а потом не выдержал, и зашел в камеру, цокая по цементному полу подковами на хромовых сапогах "в гармошку".

Слегка пнул в бок:

- Ты что не ешь? Голодовку объявил?

- Просто не хочу, - не открывая глаз, ответил отец Ксентфонт.

- Понятно, - бросил попкарь и вышел из камеры. - Хлеб оставляй ему, потом съест, - сказал он баландеру.


Действительно, на вторые сутки у него проснулся аппетит. Он съел полпайки и, устав жевать липкий хлеб, опять завалился на пол, подстелив старую телогрейку, которую ему бросили вечером во время проверки. От съеденного хлеба закрутило живот. Архимандрит с трудом поднялся и пошел к поганому ведру, стоящему в углу. От боли во время оправки в анальном отверстии он чуть не потерял сознание, пошла кровь. Но он стиснув зубы все-же оправился, понимая, что если сейчас этого не сделает, то завтра уже не сможет. Упав духом от всего этого, он лег на живот и пытался уснуть. Но тишина уже не успокаивала, а давила со всех сторон. Он стал думать.

Подписав оглашение о сотрудничестве с НКВД, отец Ксенофонт дал признательные показания в том, что состоял в контрреволюционной группировке состоящей из духовенства. Перечисленные им члены несуществующей подпольной сети уже наверняка брошены в соседние камеры и их так-же пытают и издеваются, как и над ним.
"Что же я наделал!" - простонал архимандрит и заплакал.

Как? Как он будет смотреть в глаза людям которых оклеветал? Что он скажет жене протоиерея Алмазова, оставшейся с пятью детьми на руках? А остальным? Плечи судорожно вздрагивали от рыданий. Слезы капали на цементный пол.


*******


- Ну, как там наш уже не святой? - спросил следователь Насонов охранника, дежурившего на посту, где содержался под стражей архимандрит Ксенофонт. - Рыдает небось?

- А вы откуда знаете? - удивился попкарь.

- Эх, Леша, молодой ты еще, неопытный, - сказал Насонов и хлопнул охранника по плечу. - Я сам при царе не мало в тюрьмах посидел, чтобы такие как ты увидели светлое будущее!

- Понятно, товарищ Насонов.

- Ты вот что, - заговорчески сказал Насонов, - подкинь ему в камеру этот шнурок, - и он протянул Леше красную витую веревочку, - Облегчи ему задачу, - добавил следователь подмигнув.

- Так он же... - начал попкарь.

- А тебе то что? - остановил его Насонов.

- Понял. Разрешите идти?

- Иди, Леша.

"Вот сука!" - восхищенно подумал молодой попкарь выходя из кабинета следователя.


*******



Отчаяние охватило архимандрита Ксенофонта с новой силой, когда дверь в камеру захлопнулась после вечерней проверки, и ночь вступила в свои права.

"Что же я наделал! Что же я наделал! - непрестанно шептал он, размазывая слезы по щекам, - Нет мне прощения! Людей неповинных оболгал! Я, сказавший столько проповедей с амвона о любви и о том, то душу надо полагать за ближнего! Как мне дальше жить? Зачем мне жить? Что я скажу своим бывшим друзьям с которыми учился в семинарии, служил Литургии? Монахам, которых постоянно поучал в добродетелях? Я одного их вида на судебной скамье не вынесу! Горе мне!"


Неожиданно он заметил ярко-красную веревку, змеей свернувшейся в углу. Раньше он ее не замечал. Встав на четвереньки он приблизился к ней. Взял в руки, растянул. Крепкая! Не понимая, что делает, соорудил петлю и накинул себе на шею. Затянул. Подергал. Почувствовал необычайное облегчение сразу после того, как петля оказалась на шее.

"Сейчас все закончится. Все мучения. Хуже, чем здесь не может быть нигде!" - промелькнула мысль и сладостно легла на сердце.

Взобрался на столик, который располагался под окошком. Встал на цыпочки и завязал свободный конец петли на решетке.

" Шаг со стола - и все, отмучился" - опять тихо подсказал ему ум.

Отец Ксенофонт в последний раз набрал в легкие воздух и занес ногу.

- Не делай этого, - неожиданно раздался тихий голос, полный любви. Любви такой, что архимандрит почувствовал себя маленьким ребенком на руках у своей матери.

Он повернулся. Прямо на полу сидел перед ним нищий. Одна нога у него была изуродована. Костыли лежали рядом. А рядом с ним стоял... Да, да! Отец Ксенофонт не мог ошибиться! У него в келии была его икона. Это был Симеон Верхотурский, чьи мощи покоились в свое время в монастыре, где архимандритствовал отец Ксенофонт. Так же, как и на иконе, он стоял с удочкой и ведерком.

Он отложил ведерко и удочку, пояснив:

- Я для того их взял, чтобы ты сразу узнал меня.

Архимандрит стоял разинув рот, не в состоянии произнести ни слова.

- Да, слазь ты со стола, - подал голос с пола нищий, - и эту веревку с шеи сними, а то шибко на Иуду похож.

- Я и есть Иуда, - прошептал Ксенофонт и заплакал.

Часть пятая

Две больших тёмных машины лихо затормозили у центрального входа в монастырь. Чёрный джип „Шевроле“ гигантских размеров и „Лэнд Круизер“ цвета „мокрый дельфин“. Дверь » шевроле“ медленно приоткрылась, и не спеша, исполненный внутреннего достоинства, вышел худощавый кавказец лет, этак, пятидесяти-пятидесяти пяти. Он истово перекрестился на кресты куполов обители. Тут-же высыпали из машин его спутники, которые, впрочем, не проявили такого же благоговения. Кожаные короткие куртки и бритые головы ясно говорили об их социальном статусе. Хотя был среди них один человек, который вырядился в серый цивильный костюм из-под которого проглядывала чёрная „водолазка“, но закатанные рукава пиджака и общая для всех причёска придавали ему ещё более зловещий вид. Один кавказец выделялся среди всех сдержанностью в одежде, но, надо признаться, эта была весьма дорогостоящая сдержанность.

— Мамука, — обратился к нему один из бритоголовых, — мы чё, здесь будем креститься?
— Да, здесь, — ответил кавказец, общеизвестный „вор в законе“ Мамука, непререкаемый авторитет в преступном мире.
— Понятно, — протянул тот и сплюнул сквозь зубы на землю.
Мамука неодобрительно посмотрел на него.
— Вот что я вам скажу, слушайте внимательно, повторять не буду, — при этих словах „братва“ подтянулась к нему и их уши на лысых головах, казалось, даже вытянулись в сторону „вора в законе“.
— „Волыны“ оставить здесь, в монастырь вооружённым не заходить. Сигареты тоже…
— А ножи? — кто вставил неуверенно.
Мамука закатил к небу глаза. „С кем мне приходится иметь дело! Это тупые уральские отморозки не способны осмыслить услышанное!“
— Ножи тоже оставить, — собрав всю силу воли в кулак ответил „вор в законе“. — С благочинным отцом Агафангелом я договорился, — добавил он выдержав паузу, — в крестильне никого кроме нас не будет. Креститься будете полным погружением…
— А плохо, что никого кроме нас не будет! — заржал один из приехавших, — я бы не отказался с парочкой „тёлок“ окунуться!
Мамука даже не сделал ни малейшего движения в сторону шутника. Он просто указал взглядом на него одному сухонькому невысокому пареньку. Любитель оргий ещё продолжал ржать, как сивый мерин, а ноги его уже оторвались от земли благодаря хорошо поставленному „апперкоту“. Сухонький паренёк был чемпионом Сибири и Дальнего востока по боксу. Приземление вышло не совсем удачным. Для „шевроле“. Ударившись затылком об крыло джипа, он, кандидат на крещение, оставил глубокую вмятину. Затылку хоть бы что! Ни ссадины, ни кровинки!
„Да у этих отморозков каменные головы!“ — изумился Мамука. Впрочем, это ещё более понизило их рейтинг в его глазах.
— Запомните! У нас в Грузии каждый уважающий себя вор — крещеный, и я не позволю при мне говорить глупости, как этот шакал! — назидательно воскликнул Мамука.
Оный шакал полежал рядом с машиной с минуту с открытыми безумными глазами, потом встрепенулся, вскочил на корточки и заспешил куда-то. Люди подходившие к монастырю с удивлением останавливались, разглядывая резво перебирающего конечностями парня, явно бандитской принадлежности.
— Приведите его в себя, — приказал вор.
Пытавшего на четвереньках осилить путь в Екатеринбург (а это без малого триста километров) братана, тут же отловили его коллеги по цеху, подняли с земли, затащили в машину, сунули под нос нашатырь и кое-чем укололи, добытым с военных складов. Под воздействием этого „кое-чего“ человек не теряет сознание до тех пор, пока ему не отрежут голову. Как-бы там не было, но через десять минут перед всеми стоял вполне вменяемый субъект, в несколько запачканной одежде. Блудные помыслы в голове этого субъекта явно отсутствовали.
— Ну, ладно, пацаны, пошли, с Богом, — сказал ревнитель древних грузинских воровских традиций и первый шагнул на территорию монастыря.
Что в первую очередь бросилось в глаза — обшарпанность и проглядывающая через неё — безденежность. Но это ни в коей мере не умаляло той тихой радости, которая постепенно входила в души людей „с понятиями“. Мамука вздохнул полной грудью. Именно это чувство он и ждал мчавшись сюда по ночной трассе. Как у себя в Грузии. Посередине монастыря стоял величественный храм, впрочем, тоже в строительных лесах.
— Мамука! Смотри! Кандыба! — парень в сером костюме с закатанными рукавами вывел его из блаженного состояния.
— Какой Кандыба? — недовольно скривил лицо вор.
— Да, Кандыба! Он „бугром“ был на „малолетке“, до двадцати одного года, потом по УДО откинулся, — горячо зашептал » серый костюм“ на ухо грузину.
— Ну, и что? — ещё больше пришёл в раздражение Мамука — какое ему дело до Кандыбы с „малолетки“?
— А то, что он пацанов прессовал и опускал! На ментов пахал по полной! Моего родного брата „петухом“ по его приказу сделали, за то, что он норму на промзоне не выполнял! — не отступая грузил „серый костюм“ информацией вора. — И самое главное: на нём воры крест поставили на сходке в 1984 году!
Мамука остановился. Это уже было серьёзное заявление. До того серьёзное, что не нужно даже было проверять его подлинность. Человека, на котором „воры в законе“ поставили крест, нужно было убить, без всяких сроков давности, без помилований и амнистий. И каждый, кто исполнит воровской приговор, получит веский дивиденд для карьеры в преступной иерархии.
— Где он? — отрывисто спросил вор.
— Вот он, я его сразу узнал! — и „серый костюм“ показал на монаха, который подметал опавшие листья возле храма.
„Вот, зараза! И надо же было тебе его узнать, — с тоской подумал он. — Он же монах, его же нет уже в простой жизни… Ох… Надо позвонить Рамазу, послушать, что он скажет“.
— Мобилу! — бросил он.
Тут же у него в руках оказался „кирпич“ „мотороллы“ с уже вытянутой полуметровой антенной.
— Алло! ГамарджобАт, Рамаз!
Последовала минута промедления.
— ГамарджобАт, Мамука, — прохрипела „моторолла“ голосом Рамаза, даже спутниковая связь давала сбои в этом непонятном для Мамуки крае. — Ты где сейчас?
— Я в монастыре, приехал крестить пацанов. Это на Урале, — ответил Мамука.
— В монастыре? Это хорошо, что веру не забываешь! „Мамао чвено…“
— „Ромели хат цата шина“, — подхватил Мамука » Отче наш“ на грузинском языке.
— Что звонишь? Проблемы, брат? — спросил Рамаз.
— Да, вот хочу совета твоего спросить, сам как-то я не решаюсь принять решение. А когда не знаешь, как поступить, то что? Надо спросить другого „вора в законе“!
— Правильно, — одобрил польщённый Рамаз. А как-же! Сам Мамука, ума палата, у него совета спрашивает! Это его сильно заинтриговало, подняло в собственных глазах и удесятерило любопытство.
— Тут, брат, понимаешь, — начал своё повествование уральский креститель братвы, — пацаны обнаружили „суку“, на которой воры крест поставили на сходке.
— Валить козла надо! — тут-же ответил Рамаз.
— Сходка была в 1984 году, — продолжал Мамука, не обращая внимания на реплику коллеги.
— Эмм, давно… — задумчиво на этот раз ответил Рамаз. — Почему его не вычислили? Комитет „крышевал“? Странно.
— Да он монахом стал в этом монастыре, где я сейчас нахожусь! — воскликнул Мамука.
— Что-о-о? — голос Рамаз явственно передал его вытянутое от удивления лицо.
Вся его радость от того, что спрашивает совета сам Мамука улетучилась, и на её место явилась злость: «Ах, ты тварь продуманная! Втянул меня в убийство монаха! Совет ему нужен! То решает не спросясь вопросы российского масштаба, а тут на тебе! Что я родне скажу, если они узнают, что монашеская кровь на моих руках? Ведь наверняка он объявит потом: „Я и Рамаз решили…“ Как им объяснить, что тот был конченной „сукой“ больше десяти лет назад? Хотя может всё обойдётся.»
— Слушай, Мамука, — начал осторожно Рамаз, — мы же не турки, чтобы монахов резать…
— Спасибо, брат, что напомнил об этом, — в сердцах прервал его Мамука.
— Слушай, Мамука, не кипятись, — пытался тихой сапой воздействовать на собеседника опытный в интригах вор. — Я не против решения сходки, зря воры крест не поставят, но в Грузии нас могут не понять, ты же сам знаешь, что по христианской вере принявший монашество очищается от всех грехов, и в глазах нашей родни мы будем хуже Каина.
— Ну, продолжай, продолжай, — поторопил его Мамука, он даже мысленно похвалил себя, что обратился за советом к Рамазу.
— Если рядом с тобой нет людей, которые напрямую попали под пресс этой «суки„… — плёл кружева Рамаз.
— В том-то и дело, что со мной сейчас родной брат пацана, которого опустили с его подачи, — заорал в трубку Мамука.
На другом конце связи, толстый до безобразия „вор в законе“ обречённо плюхнулся в плетёное кресло-качалку на террасе. Его приближённые с удивлением посмотрели на него. Таким расстроенным они своего шефа не видели давно.
— Вот пусть он и валит, — вырвалось у него. Затем посмотрев на увесистый гаджет спутниковой связи, он размахнулся и швырнул в искусственный водоём, распугав белых лебедей.

***

Связь резко прервалась. „Нервничает Рамаз, “ — криво усмехнулся Мамука и протянул руку с „трубой“ в сторону. Её тотчас подхватили услужливые руки.
— Сам будешь валить его. Согласен? — спросил он парня в костюме.
— Конечно! Мой братишка из-за этого шакала уже вторую „ходку“ на тюрьме по „обиженкам“ мыкается! В зоне в „гареме“ живёт, чифирнуть с ним даже нельзя! Да я прямо сейчас его порежу на британский флаг! — завопил, искривив губы, „серый костюм“. — Жизнь братану поломал! А то был тоже у нас в бригаде!
Благочестивые паломники, уже наполнившие монастырь, с изумлением оглянулись на истошно вопившего молодого парня.
— Да не ори ты! — одёрнул его Рамаз. — Резать не на территории монастыря.
— А где? — удивлённо спросил тот.
— За территорией, — пояснил Рамаз, мысленно добавив „тупая скотина“. — Ждём тебя с ним в машине.
Сказав это, Рамаз резко развернулся и пошел к выходу. Остальные потянулись за ним.

***

— Привет, Кандыба!
Монах Исайя прекратил сгребать метлой опавшие листья, принесённые ветром ко входу в храм. Он внимательно посмотрел на развязно поздоровавшегося с ним парня в сером дорогом костюме и лысой головой. Он ждал этого момента давно, когда подойдут к нему вот так и скажут: „Привет, Кандыба!“ Тут уже никакие объяснения не нужны.
— Привет, коль не шутишь.
— Ну, да, шучу! Пойдём-ка за ворота — поговорим, — искривился парень.
— Пойдём, — монах отложил метлу и последовал за ним.

***

Расселись по машинам. Никто не шутил. Все понимали, что дело приняло серьёзный оборот. Ни о каком крещении не могло быть и речи. Гнетущая тишина повисла в воздухе. Время застыло.
— Ну, где же он? — прошептал Мамука.
К машине подошёл нищий с самодельным костылём. Мамука не задумываясь, поглощённый своими мыслями, открыл дверь и сунул ему пару тысяч. Нищий повертел в руках деньги и вернул их „вору в законе“. На это раз Мамука очнулся и удивлённо спросил:
— Ты что?
— Не за этим я пришёл к тебе, Мамука, — ответил хромой.
От неожиданности вор подпрыгнул на месте и ударился головой об крышу кабины.
— Кто ты? — сказал он.
— Кто я? Хм… — нищий улыбнулся. — Придёт время — узнаешь. А я тебе сейчас такую вещь скажу: тебя ещё терпит Господь за твои злодейства воровские и за богопротивное звание „вор в законе“, которым ты зело гордишься…
— Какие злодейства? — прошептал Мамука.
— Хочешь послушать, ну, что ж… — и нищий стал перечислять все „подвиги“ и „достижения“ Мамуки с ранней юности, с той поры, когда он решил стать во чтобы то ни стало „вором в законе“.
Все внимательно и с интересом слушали. В соседней машине даже раскрыли двери. Кто-то пару раз присвистнул, когда хромой поведал об агентурной кличке Мамуки в КГБ…
Мамука порывисто выскочил из машины. Все последовали за ним. Братва с нетерпением ждала развязки.
— Что, выскочил калеку нищаго ударить? — усмехнулся хромой, но вмиг его голос посуровел и он сказал, — В машину! Все!
Братва не прекословя вернулась на свои места в автомобилях. Мамуку бил озноб. Он уже ничего не понимал. Испарина покрыла его лоб. Он жалостливо посмотрел на старика и тихим голосом спросил:
— Делать-то мне что?
Тот ответил, постучав костылём по капоту:
— Езжай быстрее, отсюда, мил человек, и никогда больше не возвращайся, окромя причины покаяния!
Нищий отошёл от машины. Мощные моторы взревели, и оба джипа через считанные секунды превратились в точки на горизонте.

***

Благочинный монастыря иеромонах Агафангел на зрение не жаловался, ещё издали он приметил направлявшегося к выходу монаха Исайю в сопровождении какого-то странного типа. Странный тип как-раз походил на ту публику, которая должна была сегодня приехать креститься, но всё никак не могла доехать. Отец Агафангел издёргался в ожидании. Срывалось крупное пожертвование. Очень крупное. И потому отец благочинный очень нервничал.
— Отец Исайя! Ты куда? — заголосил он с приличного расстояния.
Монах остановился, призадумался и повернул к благочинному.
— Стой, сука! — зашипел „серый костюм“, схватив его за рукав.
— Не переживай, сейчас подойду, — спокойно ответил Исайя, резким движением освободился от впившегося в рукав «пацана„и пошёл к отцу Агафангелу.
— Ты… ты… — не находил себе места парень, но на монаха его душевные переживания нисколько не подействовали.
— Ты куда это собрался? — повторил свой вопрос благочинный, подозрительно прищурившись.
— Да, тут, батюшка, старые знакомые приехали, надо повидаться, — пояснил отец Исайя.
— Сто поклонов, за то, что благословление не взял! — возмущённо воскликнул иеромонах.
Исайя в ответ поклонился. „Сто поклонов — так сто поклонов“ — подумал он.
— Благословите, батюшка, выйти за ворота к знакомым? — смиренно спросил монах.
— Бог благославит. И больше так не делай. Монастырь держится на послушании, всё надо делать с благословления, — дал краткое поучение молодой батюшка.
Исайя ещё раз поклонился и направился к мучившемуся в ожидании парню.
— Ну, ты в натуре, олень! Руки целуешь у попов! — съязвил тот, облегчённо вздохнув, когда монах приблизился к нему.
— Пошли уже, — отрезал Исайя, — ему не хотелось вступать в полемику с этим славным малым.

Когда они вышли за ворота, то вместо машин увидели только следы протекторов. Видать очень спешили, что рванули с места, оставив следы резины на асфальте.
— А где они? — растерянно промямлил парень.
— Кто „они“? — спросил монах.
— Где „вор в законе“ Мамука, где пацаны? — как-то по-детски сказал член преступной группировки. — Почему они уехали? — парень сел на корточки и заплакал.
Исайя подозрительно посмотрел на него. Явные признаки тихого помешательства проглядывались в нём. Монах присел рядом с блатным и спросил участливо:
— Как хоть тебя зовут?
Из того слёзы полились рекой:
— Не помню-ю-ю.
— Понятно, — заключил Исайя и сказал, - ну, пошли тогда.
Он помог подняться парню и за руку отвёл к своему знакомому, проживающему около монастыря.
— Ваня, ты присмотри за ним, он „болященький“, — попросил монах своего друга-мирянина.
— Всё будет хорошо, — ответил Иван.
Так появился при монастыре „Стёпа-дурачок“, который каждый день приходил в обитель, выполнял самую чёрную работу, за что его поили-кормили и обували-одевали. Со временем его состояние несколько улучшилось, отец Агафангел по настоятельной просьбе монаха Исайи его крестил, хоть и нехотя — просто так кому понравится?

***

Когда Рамаз узнал по „воровскому радио“, что Мамука не привёл в исполнение приговор вынесенный на сходке, то конечно при людях сильно возмутился этим.
» Нэ по понятиим эта!“ — кричал он, но душа его ликовала.
Дело в том, что воровской „короны“ добиваются несколькими способами. Рамаз в отличии от Мамуки ни разу не сидел. Не „страдал за понятия“ в штрафных изоляторах и БУРах, не пух с голода на „крытках“ в Златоусте и Владимире. Просто собралась вся родня, договорились с кем надо, скинулись деньжатами и купили ему это почётное звание. „Короновали“ его, впрочем, вполне легитимно, в этой сатанинской хиротонии принимали участие самые авторитетные „воры в законе“ Кавказа и Юга России. Комар носа не подточит. Так род Рамаза заполучил своего личного „вора в законе“, и потому мнением родни он очень дорожил. Родня бы не дала ему жить спокойно, узнай они, что он причастен к смерти монаха. У этих грузин необычайным образом уживаются в голове два совершенно противоречивых института, которые должны быть взаимоисключающими — воровские понятия и Христианство. Чего хотели грузины в советское время? Чтобы в каждом селе был храм и свой „вор в законе“. » Страна чудес и беззакония“, — как метко подметил про Грузию пустынник-Александр, современный подвижник благочестия.

Как-бы там ни было, но Рамаз гулял по этому поводу от всей души. Столы накрыли прямо во дворе, мог подходить каждый кто хотел.
— А теперь я скажу тост! — вопил он, пытаясь перекричать поющих гостей, — за моего брата Мамуку!
Вино лилось рекой. Пили за Мамуку, за истребление с лица земли турок и персов, за товарища Сталина и, конечно-же за всех православных монахов.
А вы знаете, мне чем-то эти дети гор нравятся.

***

Звонок телефона вывел из сладкой дрёмы дежурного по ГОВД Верхотурья. Он посмотрел на часы, помянул недобрым словом испортившего сон неизвестного оппонента и взял трубку.
— Дежурный по ГОВД старший лейтенант полиции Сидоренко.
С минуту он слушал сбивчивый рассказ из-за чего его разбудили. Сначала рассеянно, но потом с каждым словом звонившего у него глаза расширялись и загорались огнём, как у собаки, почувствовавшей дичь. Наконец эмоции так захлестнули господина Сидоренко, что он не выдержал и выкрикнул совершенно не по форме:
— Та ты шо?! Та нэ мохет быть! — (он всегда в состоянии сильного волнения начинал говорить, вплетая едва заметные украинизмы, которые делали его речь более колоритной и выдавая, откуда у него появилась эта алчность и беспощадное желания жить „тильки для сэба“).
Женский голос тарахтел, захлёбываясь из трубки, и у старшего лейтенанта лоб покрылся испариной.
— Понял! — он нажал на рычажок телефонного аппарата и по новой судорожно набрал номер группы быстрого реагирования. — Аллё! Петруха! На выезд! Срочно! И за мной заедите! Як это на кой? Поучаствовать трэба! Усё!
Бросив трубку, он кинулся к шкафу за бронежилетом. Спавший тут-же в дежурке на сдвинутых стульях, старший сержант Хуторенко проснулся от беготни коллеги и проворчал:
— Ты куда это собрался?
— Не твоего ума дело. Спи давай! — Сидоренко спешил, а бронежилет никак не хотел застёгиваться ввиду наличия огромного живота господина полицейского.
„Бабло опять срубить где-то хочет! Ишь запрыгал-то как!“ — подумал Хуторенко, устраиваясь поудобнее на стульях.

УАЗик группы быстрого реагирования заскрипел тормозами напротив главного входа в монастырь. Первым выскочил Сидоренко с автоматом наперевес, вторым земляк его с Полтавщины, лейтенант Павлюченко.
— Ага! Вот они! Не обманула Манька! — радостно бормотал дежурный по городу.
Впереди виднелась, около монастырской стены толпа каких-то бомжей, а среди них выгодно выделялся кавказец лет пятидесяти-пятидесяти пяти. В руках у него был „дипломат“.
— Точно. И „дипломат“ при нём! — вёл монолог, покрывшийся потом от волнения, Сидоренко.
Он заспешил к сообществу бродяг, а точнее, к кавказцу. Не теряя лишних слов на объяснения, он огрел прикладом по голове ничего не подозревавшего импозантного грузина. Тот упал, выронив „дипломат“. Старший лейтенант тут-же вцепился в него.
— Грузи подозреваемого! — крикнул он земляку, то есть Павлюченко, прижимай кейс к бронежилету.
Потерявшего сознание кавказца, не церемонясь, закинули в „воронок“.

Ведро воды вылитого на Мамуку, привело его в сознание. Голова страшно болела. Огромный орлиный нос был деформирован и переместился куда-то в сторону.
„Ничего не понимаю, — подумал он, массируя виски, — где я?“
— Откуда у тебя „дипломат“ „зелени“? — вывел его из замешательства вопрос, заданный брюхатым старлеем с усами „а ля сябры“.
Память вернулась к Мамуке. Он вспомнил, как напротив остановился ментовский „воронок“, как из него неуклюже выпрыгнул вот этот хохол, которого гложет интерес насчёт его денег, как он молча размахнулся и …
— Личные сбережения! — ответил Мамука, выплёвывая передний зуб.
„Что же с ним делать? — судорожно размышлял Сидоренко. — У него наличкой лимона полтора!“
Сидоренко впервые в жизни подержал в руках такую сумму, и он не мог освободиться от ощущения эйфории. Он знал только одно — это его деньги. То есть, будут его.
— Документы! — сказал он кавказцу, подыскивая в уме где спрятать труп бедолаги.
Бедолага этот, довольно-таки развязанно бросил паспорт на стол и насмешливо посмотрел на мента.
„Неужели весело тебе? — подумал Сидоренко, — смейся, смейся!“ С этими мыслями он раскрыл паспорт и обомлел. Без всякого сомнения перед ним сидел „вор в законе“ Мамука собственной персоной. Ну, вот все как в оперативных сводках! „Эх, Украина, Украина, сердце мое нэнько, як сгадаю твою долю — заплачэ сэрдэнько…“ — сразу вспомнились стихи Тараса Шевченко. Захотелось на родину и большой шматок сало. Он всегда чувствовал потребность в сале, когда дело пахло керосином. Психолог в УВД назвала это „бороться с негативными эмоциями по-украински“. Как бы там ни было, а именно этой персоне, он, старший лейтенант Сидоренко полчаса назад приложился „калашниковым“ к лицу. В животе нехорошо забурлило. Он шумно испортил воздух и упал на колени.

Опять проснувшийся от криков и неэстетичных звуков старший сержант Хуторенко заворчал:
— Ну, шо за ночь такая! Поспать спокойно не даст!
Но когда он раскрыл глаза, то от удивления рухнул со своих стульев на пол — перед избитым задержанным стоял на коленях его начальник и с дрожью в голосе умолял:
— Прости, Мамука! Дети малые… Три штуки… Жена больная…
— Это жена попросила что-ли мне по морде автоматом лупить? — спросил вор, пытаясь вернуть нос на место.
— Нет! Что ты! Сигнал поступил! — воскликнул старлей.
— Что за сигнал? — недоверчиво спросил Мамука.
— То, что какой-то иногородний ходит с чемоданом денег около монастыря и раздаёт их нищим.
— Ну, раздаю, а тебе-то что? — Мамука оставил свой нос в покое, полностью переключив внимание на дежурного по городу. — Ты же меня грохнуть решил? Верно? По глазам вижу!
В этих самых глазах, в которых Мамука прочитал себе раньше смертный приговор, сейчас стояли искренние слёзы. Вся скорбь обездоленного украинского народа собралась в этой паре голубых глаз навыкате.
— Мамука! Прости! Пощади малых деток! Не оставляй сиротами!
Мамука тяжело вздохнул:
— Ладно. Живи. Не для этого я сюда вернулся…
От калейдоскопической смены событий и настроений в животе старшего лейтенанта заурчало ещё громче… „Жить буду! Жить буду!“ — эта мысль бухала в голове. Но, потом лёгкая печаль легла на сердце блюстителя порядка, когда он бросил взгляд на „дипломат“. Немного помявшись, он спросил застенчиво:
— Господин Мамука! Смилуйся надо мною! Дай трохи доллярив, нэ погуби! Кушать дома нечего! Родне помогаю на Украине, все беженцами стали с Донбасса!
«Во, брешет! — изумился лежащий на полу Хуторенко. — Вчера с Украины контейнер с салом получил! И ничего себе беженцы! Все братья служат в батальоне „Айдар“ — те еще правосеки!»
Дежурный по городу сделал порывистое движение и на четвереньках шустро приблизился к „вору в законе“.
Мамука достал из кармана сто баксов, плюнул на них и прилепил в своему ботинку.
— Сними зубами, — сказал он прищурившись.
Щёлкнули зубы и радостный Сидоренко застыл с купюрой во рту. На ботинке Мамуки остались следы от укуса.
— Обувь зачем портишь? — поморщился он и достал ещё одну сотню.
На этот раз Сидоренко аккуратно снял прилепленную на харчок банкноту, и даже благодарно лизнул ботинок.
— Это уже лишнее! — воскликнул Мамука.
— А мне, можно мне тоже? — воскликнул, пришедший в себя Хуторенко.
— Можно, — кивнул Мамука и прилепил американский доллар на второй ботинок.
Старший лейтенант недобро посмотрел на подчинённого, сверкнув глазами. Он не выносил конкуренцию.
Мамука вдруг, как-бы опомнившись, вскочил, взял „дипломат“ и поспешно вышел. Затем тут-же вернулся, бросил на стол пачку денег и всё так-же не объясняя ничего, удалился, оставив в замешательстве застывших на коленях с баксами во рту доблестных сотрудников правоохранительных органов.

***

Рамаз удивлённо смотрел на телефон, по которому только-что сообщили новость, и новость эта совершенно не хотела укладываться в его голове. Мамука сбросил с себя корону! Корону вора в законе. Факт невиданный, вопиющий и не имеющий аналогов в современном воровском мире. Его не убили, не разоблачили, он не проигрался, а просто рррраз! — и швырнул её к ногам людей, которые с благоговением ловили каждое его слово. Сам… Рамаз щёлкну пальцами, и ему принесли вино. Кахетинское. Иосифа Виссарионович предпочитал именно его.

„Прощай, Мамука“ — подумал вор и пригубил любимый напиток отца народов.

Часть шестая

Кузьма понял, что сегодня умрёт. Кажется, ничего не предвещало близкой кончины, но уверенность в этом была такая, что у него отметалось всякое сомнение. «Извещение», — вздохнул нищий и тяжело поднялся, опираясь на самодельный костыль. Сегодня он ночевал на сеновале за городом и потому надо было спешить. Отряхнувшись от соломы, он заковылял в Троицкий собор. Внизу от реки Туры поднимался белыми рваными клочьями туман и таял под лучами восходящего солнца. Майская утренняя прохлада пробиралась под ветхую одежду и сковывала мышцы. Б-р-р-р! Свежо! Кузьма поёжился и ускорил свой ход на изуродованных от рождения ногах. Надо успеть. Успеть к началу Литургии. Последней Литургии в земной жизни. «Господи, сподоби мя причаститься Тела и Крови Твоей пред кончиной!» — прошептал Кузьма, задыхаясь от быстрой ходьбы. Упел. Когда он вошёл в храм читали «Третий час». По случаю буднего дня в Церкви почти никого не было. Протоиерей отец Прокопий совершал в алтаре Проскомидию. Перекрестившись три раза с земными поклонами, Кузьма проследовал в уголок и встал на колени. «Слава тебе, Господи! Слава тебе!» — беззвучно шевелились его уста.
Батюшка служил сегодня без дьякона и потому вышел совершать каждение храма на «Шестом часу» сам. Мерно позвякивало серебряное кадило, церковь наполнялась Небесным благоуханием. Не спеша обходил церковь отец Прокопий, останавливаясь около немногочисленных богомольцев и обдавая их клубами афонского ладана. Дошла очередь и до Кузьмы.

— Батюшка, исповедаться мне сегодня надо перед Причастием, — сказал он еле слышно, склонив голову.

Священник внимательно посмотрел на юродивого и утвердительно закрыл глаза, не пророня ни слова. Ушёл в алтарь и вновь появился с Евангелием и Крестом в руках, положил их на аналой и кивком головы подозвал к себе Кузьму. Тот, шаркая больными ногами и стуча костылём, подошёл ко священнику…
Вот уже около часа, как грязный нищий Кузьма исповедовал свои грехи. Священник старался сохранять бесстрастный вид, но порой это ему не удавалось. То сомнение, то крайнее удивление проскальзывали по его лицу. Он шёпотом задавал какие-то вопросы и сокрушённо качал головой. Прихожане в храме недоумевали, а певчие девицы на крылосе начали недовольно шушукаться — обедня явно затягивалась. Да и вообще, о чём можно так долго исповедаться нищему попрошайке — ни двора, ни кола, ни ребёнка, ни котёнка, не то что у них! Наконец-то нищий перестал говорить и отец Прокопий, возложив на его голову епитрахиль, прочитал разрешительную молитву…

— Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа всегда и ныне и присно и во веки веков! — раздался предначинательный возглас из алтаря.

— Аминь! — ответил тонкими девичьими голосами хор на крылосе.
Начиналась последняя Литургия в земной жизни блаженного Косьмы. Жизни наполненной страданий и болезней, голода и всеобщего презрения.

После Богослужения Кузьма вышел из храма и облегчённо вздохнул: «Господи Иисусе Христе…» Уже не спеша, он дошёл до мужского Верхотурского монастыря, который находился поблизости, и сел прямо на землю, прислонившись спиной к монастырской стене. В этот день в обители царило оживление: хоронили знаменитого схимонаха-затворника, скончавшегося три дня назад. Все считали сего монаха угодником Божиим и потому пришли почтить его память и проводить в последний путь. Ещё при жизни к нему обращались за советом жители почти всех окрестных сёл и деревень. Дородные купцы выстаивали долгие очереди, чтобы через келейника задать ему вопрос и попросить святых молитв для благополучного решения своих коммерческих дел. Сам воевода каждый день приходил к нему получить благословение. Строгий постник, суровый молитвенник, служил эталоном благочестия для всех на Сибирской земле. Люди по его молитвам исцелялись, бесы изгонялись вон, а у верхотурских коммерсантов кубышки с золотом преумножались в тайниках, часть которых они, надо честно признаться, щедро жертвовалась в монастырь. И вот теперь не стало столпа благочестия! Ушёл из жизни их заступник и ходатай! Народ плакал, сопровождая траурную процессию.
Кузьма посмотрел на это благолепие, с которым хоронили местного подвижника и содрогнулся. Среди монахов, несших завёрнутое в мантию тело, он увидел мрачных темноликих муринов, в радостном оскале показывающие свои ужасные клыки, с которых капал зловонный яд. Их обнажённый тела, покрытые густой шерстью извивались в диком танце, они нетерпеливо потирали руки и радостно гоготали. И, о чудо, этого никто не видел! Братия монастыря всё так-же пела об упокоении со святыми «схимника», а бабы-крестьянки не переставали голосить от горя, что их духовный отец покинул навсегда своих духовных чад. Кузьма встал с земли и присмотрелся повнимательней. Целая армия чернокожих бесов стекалась из лесов, домов, и прямо из реки на погребение знаменитого затворника. Они скакали от радости и вопили: «Он наш!!! Он наш!!!» Смрад наполнил окрестности.
Юродивый обессиленно осел на землю и заплакал горючими слезами: «Если столь знаменитый подвижник не избежал ада, то я где обрящусь?!»

Архангел Михаил, посланный на землю за душой праведного Косьмы, предстал перед ним.

— Пора тебе, душа, выйти из тела. Пошли! — он протянул руку к нищему.

Но душа того трепетала от ужаса, навеянного траурной процессией схимонаха-затворника и не желала выходить из тела.

— Боюсь, — прошептал Косьма. — Столь праведный муж, и тот стал жертвой преисподни!

— Разве ты не знаешь: ин суд Божий, и ин суд человеческий. Что праведно в глазах людей — рубище осквернённое блудницы пред очами Божиими. Ни дня Господь не нашёл упокоения в душе этого мнимого праведника, — ответил Архангел, сверкая золотыми доспехами в лучах майского солнца. — Гордость. Первые станут последними, а последние первыми!

Но душа юродивого испуганно не желала выходить из тела. Тогда явился сам царь Давид-псалмопевец, и ударив по струнам Божественной лиры, вознёс к Богу свои изумительные псалмы. Душа праведного Косьмы успокоилась и робко вышла из дряхлой, покалеченной домины. Её тут-же подхватили светлые Ангелы в огнезрачных ризах и понесли её на встречу со Христом, которой она ожидала всю жизнь…

барон Мюнхаузэн , 14.04.2016

Печатать ! печатать / с каментами

ты должен быть залoгинен чтобы хуйярить камменты !


1

kardamon, 14-04-2016 12:38:31

нахне!

2

Веснушка, 14-04-2016 12:38:32

мноа букоф

3

kardamon, 14-04-2016 12:39:33

на секунду веснушку огорчил, hi-hi.

4

kardamon, 14-04-2016 12:40:08

скока будет серий?

5

Веснушка, 14-04-2016 12:40:58

ответ на: kardamon [3]

>на секунду веснушку огорчил, hi-hi.

это спорт (с)

6

Херасука Пиздаябаси, 14-04-2016 12:42:39

ты што блядь, опизденел - сказка цуко??? на 2 сломанных скролла ???

7

ляксандр...ВСЕГДА,,,, 14-04-2016 12:56:25

аффтырь. ты ахуел. стока букофф
вечером попробую прочитать. ибо не далее каг в минувшее восресенье в Верхотурье этом  пельмени ел. пельмени. кстате. гавно были. майонез ничётак. а пельмени ниачём

8

Диоген Бочкотарный, 14-04-2016 13:10:42

Афтр, ты ахуел?

Не, я не осилю....А5 таки, Габышев это какой-то.

9

Москаль, 14-04-2016 13:22:19

хуясе накропал...Афтар фспомни шо Антоха Чех базарил - короткий понт - брателло фарта

10

Фаллос на крыльях, 14-04-2016 13:27:11

четал толька про малолетку остальное проскроллел нахъ

11

TheDawn, 14-04-2016 13:39:48

Чета дахуя много, но по уже прочтенному - не доставило то, что "старообрядческая" манера речи мешаетса с канцеляритом и "средствами массовой информации". Автору - втыкать Нору Галь, "Слово живое и мертвое"

12

Rideamus!, 14-04-2016 14:38:29

прочел
не все одинаково хорошо, но - заставляет местами задуматься...
окончание совершенно скомкано

13

Веснушка, 14-04-2016 14:48:36

а мне понравилось, несмотря на.

14

Rideamus!, 14-04-2016 15:21:02

но общее впечатление - хорошо, ога

15

ляксандр...ВСЕГДА,,,, 14-04-2016 15:22:24

аффтырь пиши продолжение

16

ляксандр...ВСЕГДА,,,, 14-04-2016 15:27:06

ответ на: Rideamus! [12]

про "Водопад имени Вахтанга Кикабидзе" пачемута нет ни одной буквы

17

Михаил 3519, 14-04-2016 15:53:59

Немного сумбурно ,но ничо такъ

18

Ethyl, 14-04-2016 16:49:48

А-ху-еть скока букв!
(аффтар? ты мне скрол должен!)

19

ляксандр...ВСЕГДА,,,, 14-04-2016 18:07:42

ответ на: Ethyl [18]

>А-ху-еть скока букв!
>(аффтар? ты мне скрол должен!)
аффтырь паходу ездил в Верхотурье на екскурсию внимательно слушал гида. щас с нами делится.
так что давай читай. тыже на екскурсию не ездил. гида не слушал

20

магистр Иода, 14-04-2016 18:24:31

Я прочёл
Все
На стиль написания и прочую технику - не обратил внимания. И тема довольно избитая. Но почему-то именно этот текст - наверное самое лучшее, что я читал за последние три года

21

ЖеЛе, 14-04-2016 19:30:10

чото ваще проникся так...
и язык понравился...

22

ЖеЛе, 14-04-2016 19:30:22

на литературу похоже...

23

Сирота Казанский, 14-04-2016 19:33:15

Блять, асилил таки. Заебись, но если это фсе, тагда канцофка неочень.

24

Москаль, 14-04-2016 21:05:22

зочёл, неплохо, тока чо Мамуку не убили сразу как узнали шо он замазан с ГБ? По быту зоны пау нестыковок. И ещё, на мой взгляд ремарки автора выбивают атмосферу. Стиль неплох. Пиши ещё.

25

бомж бруевич, 15-04-2016 11:18:52

скривился и не читал. но скроллить устал

26

Херасука Пиздаябаси, 15-04-2016 11:24:15

я когда сначала увидел, тоже охуел от многобуквия, а потом прочитал и по хорошему охуел от текста.

27

Дядюшко Хех, 17-04-2016 03:27:11

начитаются, блядь, Акунина и давай по 4 сюжета аднаврименна тянуть да ишшо с разным временем. Тыцкну 5 если 28 или хотяб 14 сужетов аффтар вытянет в адном кревасе

28

puratos, 09-06-2016 19:49:11

Заебись! Прочитал все, не оторваться! Когда-то бывал в тех местах. Автору зачет! Талантище! Пиши исче!

ты должен быть залoгинен чтобы хуйярить камменты !


«Ну не мог же я вытащить  и проиграть 247 тысяч долларов! Это же двадцать пять пачек! А я взял только половину неполной пачки – три из семи тысяч.
Потом, правда, спускался, взял оставшиеся четыре. И ещё потом…пару раз…»

1

«Ван Сюэ схватила меня за плечи, то отталкивая, когда я вжимался в неё, то притягивая, едва я отстранялся. Начала невпопад двигать бёдрами, сбивая с ритма. Хотя ритм оказался не нужен – практически сразу ощутил подступившую сладкую судорогу. Едва успел выйти и застонал, роняя густые капли ей на живот.»

— Ебитесь в рот. Ваш Удав

Оригинальная идея, авторские права: © 2000-2017 Удафф
Административная и финансовая поддержка
Тех. поддержка: Proforg