-    Братья, сегодня мы собрались здесь, чтобы побыть среди земляков и единоверцев, - вдохновенно начал Саид читать по бумажке речь.
Оратор, - высокий грузный мужчина, сириец, - жил в Кишиневе вот уже четырнадцать лет. Сюда он приехал учиться в Медицинском университете, и собирался, после выпуска, уехать обратно на родину. Но потом, из-за одного, довольно трагического происшествия, остался в Молдавии.
-    Это случилось, - едва не плача, рассказывал Саид своему приятелю-молдаванину, - под самое утро выпускного бала. Мы все, выпускники, студенты последнего курса, смешались. Молдаване, арабы, было даже пару вьетнамцев. На национальности мы не делились, были просто медиками. Выпито было немало, что уже самом по себе для меня, мусульманина, грех. И вот, перед тем, как снова выпить вина, мой коллега, с которым мы много лет сидели за одним столом в аудиториях, протянул мне бутерброд на закуску. Кусок хлеба, на котором лежало мясо…
-     Это была свинина? - спрашивал догадливый молдаванин. - И ты не заметил, конечно…
-    Конечно, - трагически округлял глаза Саид, - я заметил. Но в тот момент меня словно шайтан попутал. Я решил взять в руку бутерброд, но не кусать его. Мы выпили, и вдруг меня что-то словно подтолкнуло, и я укусил бутерброд…
-    Ты осквернил себя по законам вашей религии?
-    Ну, - задумывался Саид, - как бы тебе объяснить. Когда ты в окружении неверных, и у тебя нет выхода, можно и свинины съесть. Так что, если бы дело закончилось этим вот кусочком бутерброда, ничего страшного бы не произошло.
-    Тогда в чем же дело?
-    Понимаешь, - опускал глаза Саид, - я понял, что ничего вкуснее в жизни своей не ел. Это меня поразило настолько, что я сразу же протрезвел, и остаток вечера только и думал, что прожил тридцать лет, и ни разу за это время не ел самой вкусной на свете еды - свиного копченого мяса. И, твердо решил, что отныне буду есть ее, сколько вздумается. И, конечно, уже и речи быть не могло о возвращении. Ведь на родине меня за это по голове бы не погладили.
-    Можно сказать, - не без гордости размышлял приятель Саида, - что Молдавия опутала тебя своими коварными сетями.
-    Немного не так, - поправлял Саид. - Это свинина окутала меня своими коварными сетями…
И с аппетитом налегал на свиную вырезку, обжаренную в сухарях.
В этот день Саид приветствовал более сотни своих единоверцев в аудитории Молдавского Государственного Университета. Вечер назывался "День арабского братства в Молдавии". Собрались студенты Медицинского института, уроженцы Среднего Востока, обосновавшиеся в Молдавии, и их местные жены. Дочитав речь (которую он заказал студенту третьего курса факультета журналистики) Саид переждал вежливые, но редкие аплодисменты, и сказал:
-    Братья и сестры! В программе вечера: чай, наши сладости, и фильм "Полковник Каддафи: вчера, сегодня и завтра". Но это после торжественной части. А сейчас я приглашаю на эту сцену нашего уважаемого земляка Омара, который хочет поприветствовать вас, своих единоверцев, словами, прекрасными, как глаза самых прекрасных женщин на свете: ваших матерей, дочерей и любимых жен.
Женщины в зале одобрительно заулыбались. Саид, чувствуя, что роль оратора ему сегодня оказалась по плечу, с самодовольной улыбкой пошел в зал. На сцену поднялся Омар: владелец автомастерской, худощавый брюнет в сюртуке, и с тремя перстнями на левой руке. Задумчиво покрутив один из них, Омар начал:
-    Братья, мы - мирные арабы, живущие в мирном городе Кишиневе, да благословит его Аллах, жители которого настолько добры, что не препятствуют нам оседать на их землях. Мы купцы, ремесленники, врачи, инженеры… И пусть многие из нас приехали сюда из мест, где бушует война, никто из нас лично не держал в руках оружия.

Один из тех, кто сидел в первом ряду, фыркнул. Замолчав на мгновение, Омар узнал Абдуллу, студента из Палестины. Абдулла явно держал в руках оружие. Омар широко улыбнулся.
-    Братья, вот я сказал, что никто из нас не держал в руках оружия, и наш брат Абдулла решил, что это смешно… Что ж, судя по его смеху, я понял, что Абдулла явно держал в руках оружие.
Зал одобрительно засмеялся. Абдулла был доволен.
- Не знаю, что за оружие держал в руках Абдулла, - продолжал Омар, - может, это скальпель, которым его учат орудовать в Медицинском Институте, где Абдулла учится второй год?
Зал засмеялся сильнее, чем в предыдущий раз. Студент из Палестины негодующе замахал руками.
-    А может, - улыбался Омар, - Абдулла имеет в виду булыжник, который кто-то из этих неверных, то ли Маркс, то ли Ленин, называли оружием пролетариата? Может, Абдулла хочет сказать нам именно о булыжнике, который он, может быть, бросил когда-то в израильский танк? Если это так, я рад, что мы, приезжие с Востока, осваиваем здесь не только бизнес, услуги, и науку, но еще и крепим связи с местным пролетариатом…
Зал засопел. Никто не смеялся. Никто не понимал, куда клонит Омар. Палестинский студент покраснел.
-    Наверное, - уже кричал, зло и раздраженно, Омар, - вы считаете себя великими воинами за правое дело?! Ну, еще бы! Абдулла в детстве, мы это выяснили, бросил камень в израильский танк. О, наверное, Абдуллу после этого зачислили во враги сионистов номер один. Наверное, он, этот танк, взорвался после того, как Абдулла бросил в него камень. Вот какой великий воин сидит рядом с нами сегодня!
Омар иронически поклонился Абдулле. Тот смущенно опустил голову. Стало ясно: оратор издевается над ним и собравшимися.
-    И вот, - продолжил после минутного молчания Омар, - пока все вы, великие воины, сидите здесь, в Ираке и Афганистане проклятые американцы убивают наших братьев. А каждый из вас думает, что его это не касается. Он ведь спрятался в укромном месте, в Молдавии. Бомбы янки меня не достанут здесь, говорите вы, и идете в "МакДональдс", пить "Кока-колу", и снимать местных девочек. Весь город знает, что арабы сидят в "МакДональдсе" и снимают девочек! Позор!
-    Позор! - выкрикнул Абдулла, радуясь, что внимание собравшихся переключилось с его персонального на всеобщий позор  
-    Правильно, Абдулла, - ласково согласился Омар, - правильно.
-    Но что мы можем сделать? - всплеснул руками кто-то в зале, судя по окладистой бороде, выходец из Алжира. - Что мы можем сделать здесь, сидя без оружия, в окружении четырех миллионов человек, не исповедующих нашу веру?! Помните, сюда приезжал этот сын свиньи, Блэр? Напомнить вам, что было тогда?!
Зал горестно охнул. Когда в Молдавии проездом останавливался премьер-министр Англии, всех местных арабов на три дня выслали в курортную зону Вадул-луй-Вод. "Пускай промочат ноги", - говорил об этом директор СИБ (аналог КГБ – прим. авт.) Константин Танасе.
-    И что? - возразил Омар алжирцу. - Хочешь сказать, что вы были очень этим расстроены? Да ничего подобного! Наоборот. Вы все в глубине души были рады, потому что это послужило оправданием вашего бездействия!
-    Но если мы, к примеру, убьем американца, нас всех вышлют отсюда! - звонко выкрикнули из зала.
-    Зачем убивать американца здесь, если вы можете помочь своим братьям по джихаду совсем другим способом? - мягко спросил Омар.
Зал приуныл. Стало понятно, что речь пойдет о пожертвованиях. Мужчины с легкими вздохами потянулись к кошелькам, женщина смотрели на них нервно и неодобрительно.
-    Я вижу, - довольно сказал Омар, - что вы правильно меня поняли. Нашим братьям нужно оружие, но оружие в этом мире никому не дают просто так. Никто еще не подходил ко мне и не говорил: брат Омар, вот тебе оружие.
-    Брат Омар, - поднялся в зале плотный старичок, держа в вытянутой руке полуметровый нож, - вот тебе оружие.
-     Это плохое оружие для войны против неверных, - смеясь вместе со всеми, ответил Омар, - которые оснащены дьявольски умной техникой. Их бомбы умнее ученых, на их солдатах - тонны вооружения. Хвати бороться с псами голыми руками и камнями. Пора отвечать врагу тем же, чем он пакостит нам.
-    Неужели ты говоришь о том, что сделали наши братья в Нью-Йорке, этом Вавилоне нечестивых? - нервно дрожа, выкрикнул Абдулла, - В таком случае я буду первым, кто сядет за штурвал самолета.
-    Об этом, - строго посмотрел Омар на Абдуллу, - мы еще поговорим. И не распускайте языки. Пусть каждый знает, что за ним следят тысячи глаз, его слушают сотни ушей, готовы схватить миллионы рук.
-    Омар, - стал возмущенно протестовать плотный старичок, - ты что-то замышляешь и мы имеем право знать, что. В конце концов, нам интересно будет знать, на что пойдут наши деньги.
-    Ты расстроен не неведением, - ухмыляясь сказал Омар, - брат мой. Ты расстроен тем, что тебе приходиться раскошелиться.
Зал загоготал. По рядам шли помощники Омара, собирая деньги. Если сумма пожертвования казалась им недостаточной, они надолго застывали вокруг жертвователя. Они стояли до тех пор, пока тот, покраснев, не добавлял в кружку еще денег. Когда кружка наполнялась, сборщики пожертвований относили ее к стеклянному ящику, установленному у трибуны оратора, и высыпали туда деньги. Постепенно ящик наполнялся. Он был очень большим, и скорость, с которой он наполнялся, вызывала у присутствующих энтузиазм. Это был маленький секрет Омара: ящик был изготовлен по его заказу умелым стеклодувом, и внутри был гораздо меньше, чем сказался снаружи. Воодушевившись, жертвователи добавляли деньги в кружку снова и снова. Все шло отлично.
-    Не скупитесь, братья, - подбадривал их Омар, - ваши деньги пойдут на правое дело. Поверьте мне, каждый доллар, который вы отдадите на правую борьбу, будет стоит жизни трем-пяти американским шакалам. И пусть не вы убьете их своими руками, но руки, которые сделают это, будут держать оружие, купленное на ваши деньги.
-    А мне бы хотелось, - настаивал Абдулла, - не только пожертвовать деньги, но и сделать еще кое-что.
-    Ну, так пожертвуй сначала!
-    Само собой, - опустил Абдулла деньги в кружку, - так вот, я бы хотел лично принять участие в борьбе.
-    Чем обусловлено твое нетерпение, брат мой?
-    Мне нечего делать, - выкрикнул Абдулла, вращая глазами, - в этой земле неверных, я устал жить среди тех, кто не знает Аллаха, я хочу уехать туда, где идут сражения, и умереть за истинную веру!!!
Войдя в раж, Абдулла выскочил к сцене, и закружился. По толпе прошел благоговейный шепот. Было совершенно очевидно: в Абдуллу вселились силы добра, которые кружат несчастного, и заставляют его проявлять благочестие. Многие потянулись к палестинцу, чтобы прикоснуться к его одежде. Каждый считал, что получит таким образом частицу благодати. Омар, поначалу хотевший прогнать Абдуллу из аудитории (владельцу мастерской претил излишний фанатизм, он был человек просвещенный) вовремя сориентировался. И уже через минуту сборщики пожертвований окружили Абдуллу, взимая плату с каждого, кто хотел прикоснуться к одежде этого святого человека. Святого, безусловно, потому, что он твердо намерился поехать туда, где идет священная война, и убить американца. Это вызывало определенный энтузиазм собравшихся. Омар решил немного подогреть и без того заведенную толпу.
-    Почему ты хочешь уехать, Абдулла? Разве смерть не страшит тебя?! - крикнул он, свесившись с трибуны.
-    Нет, потому что я предпочитаю смерть жизни под гнетом неверных!
-    Наши враги говорят, что мы вовсе не попадаем в рай, когда погибаем в борьбе с ними; разве ты не боишься, что, умерев, просто перестанешь быть?!
-    Нет, - проревел Абдулла, - я не боюсь ни смерти, ни клеветы неверных. Так они просто пытаются остановить нас, потому что боятся нас.
-    А почему они боятся нас, Абдулла?!
-    Потому что мы сильнее, Омар!
-    А почему мы сильнее?!
-    Потому что, правда, - на нашей стороне, Омар!!!
-    Воистину!!!
Абдулла кружился все сильнее, и постепенно у него побледнело лицо. Сделав по инерции еще несколько шагов, он очутился в углу аудитории, и упал. Палестинец тяжело дышал.
-    Итак, почему ты хочешь уехать, Абдулла? - спросил его еще раз Омар, который заметил, что интенсивность пожертвования несколько снизилась.  
-    Мне нечего здесь делать, - ответил палестинец.
-    А почему тебе нечего здесь делать? - патетически вознес руки к лицу Омар.
Абдулла покраснел:
- Ну… Вчера меня исключили из института за прогулы.

ХХХХ

Tweet