Здоровенный амбал в синем костюме отодвинул меня легким взмахом кисти. Премьер-министр прошел, одарив меня легкой улыбкой. Я улыбнулся в ответ. Лучше бы мне этого не делать: уже другой охранник подошел, чтобы спросить:

- У вас есть аккредитация?

Поглядев на нее, он удалился, недовольно сопя. Из носа у него торчал длиннющий волос. Вообще ноздри у него были заросшие, – это было видно, богом вам клянусь, у него буквально лохмы из носа свисали. Видно, они сильно мешали ему дышать. Видно, поэтому он так сопел. Я выпил еще и подошел к нему.

- Друг…

Он недовольно глянул вниз. Да, вниз, еще бы – он же был огромедный просто.

- Чего тебе?
- Друг, я знаю тут одну парикмахерскую. У нас общая проблема друг. Так вот, там стригут волосы не только на голове, но и в ушах, и даже в носу. Я могу сказать тебе адрес.

Он засопел. Я зажмурился. Я уже представлял: бамц, вспышка, и потолок. Потолок и скандал.

- Диктуй.
- Что?!
- Диктуй, - шепотом сказал он мне, и вытащил из кармана блокнот.

Распорядитель постучал ложечкой по бокалу. Стая приглашенных слетелась к столу. Толкаясь локтями, они начали сметать со стола жратву. Цвет политической и культурной элиты. Редактор националистической газеты “Флукс” поперхнулся куском фаршированной рыбы и двигал кадыком, пытаясь проглотить ее. Изо рта у него свисал кусок шкурки.

- Ну, раз шкурка, значит щука, - шепотом сказал я себе.

Наконец, он, видимо какими-то жерновами в горле сумел перетереть шкурку, и она упала на пол. А ведь мог бы и проглотить, как йог - бинт. Кто-то из советников-коммунистов громко чавкал. Блядь. Я почувствовал легкое недомогание.

Открытие телеканала “Про-ТВ” шло полным ходом. После премьера уже никого не ждали. Чудная телеведущая в обольстительной юбке на обольстительных ляжках вынуждена была показывать мне, как приглашенному гостю, студии канала. Увы, ни одного темного уголка там не оказалось.

- А где тут у вас курят?

Через минуту телка, облегченно вздохнув, покинула меня курящим на балконе четырнадцатого этажа. Допив четвертый джин, я понял, что пора сваливать. У выхода из лифта мне в руку сунула буклет симпатичная телка лет двадцати. Бедра ее опоясывал, словно библейский змей, модный ремешок с металлическими прибамбасами. Джинсы – клеш. Сиськи средне-аппетитного размера. Я не удержался и потрогал.

- Руки, - тепло улыбнулась она, - руки.
- Лоринков, - пытаясь правильно складывать одеревеневшие от алкоголя губы, выговорил я, - Лоринков. Газета “Время”. Заместитель главного редактора.

Она улыбнулась. Так широко, что я мог бы вложить ей в рот свою кисть. Ощерилась. Раскрыла пасть. В общем, улыбнулась.

- Ше вэ дееэте?

Я имел в виду “что это вы здесь делаете у лифта, и что за хрень всем суете”. Она поняла правильно.

- Мы представляем агентство “Мандарин”, - затараторила он, - оно открылось недавно, и это новое модное агентство. Мы модели! Мы заключили контракт с “Про-ТВ”, им ведь на открытии нужны красивые девушки, чтобы раздавать рекламные буклеты. Вот поэтому мы здесь. Мы модели! Нас учат!

К концу этой блядской тирады я уже протрезвел.

- “Мандарин”, как же… Знаком с вашим директором.
- О, да! – чуть не завизжала она, - я же вспомнила, да, да! Она нам говорила про вас.
- Уже закончили?
- Ну…- она вновь улыбнулась, - уже да.
- Хотите, покажу здание?
- Если вам несложно…

Это она уже тянула. У них стандартный набор интонации. Через десять минут мы вновь были в “Про-ТВ”.

- Вот это, - тыкал я из уголка пальцем, - лидер парламентской фракции Дмитрий Дьяков. Мы добрые знакомые.

Дьяков оглянулся, привлеченный, видимо, взмахом моей руки. Я широко осклабился. Он недоуменно улыбнулся в ответ. Старый, безотказный прием. Не будет же он орать вам через весь зал: “Эй, ты, хмырь, да, да, тот самый, что улыбался – а мы что, знакомы?!”.

Девка – модель оргазмировала. Она кончала просто, от всего: яркого света, даровой жратвы, бомонда (о, о, дерьмо!), дешевой бижутерии, в которую на шеях богатых педерасток Кишинева превращаются даже настоящие бриллианты…

- Как ты, Долька? – спросил ее я, небрежно проведя рукой по ее булке. Той, что справа.
- Как? – хихикнула она, убрав руку.
- Долька. Ты же модель агентства “Мандарин”, значит, ты – долька мандарина.
Агентства “Манда”… “рин”… “манда”…
- Ой, тебе больше пить не надо, - она пожала мою руку и лизнула меня в губы.

Обожаю сраные рауты и презентации. Только там вы можете наговорить гадостей телке, которая от этого лишь потечет.

- Вау, кого я вижу, как дела?! – ко мне приближался чувак по фамилии Блевотный.

Он был ничего, этот парень, у него даже была электронная газеты для бухгалтеров. И еще он постоянно говорил мне, что я располнел. Хотя весил килограммов на пять больше меня.

- Все супер! А у тебя как дела, Блевотный?! – радостно поприветствовал его я.
- Я не Блевотный, я Бурдейко! – обиделся он.
- Бурда, блевотина, какая, на хер, разница, - радушно протянул я ему бокал.

Возмущенный, он удалился.

- А ты грубый, - забавляясь, сказала мне Долька.
- Очень. И все от стеснения. Не поверишь: мне иногда нравится девушка, а я не могу ей в этом признаться.

Я погладил вторую булку. На этот раз левую.

- О, только на словах, - засмеялась она и потянула меня, - идем, покажешь мне здесь все.

Я благоразумно умолчал о том, что ничего здесь не знаю.

ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ

- А вот тут мы переодевались.

Мы вошли в небольшую комнатушку этажом ниже телевидения. На вешалках болтались наряды. В углу стояло зеркало. Перед ним столик был завален помадой, пудрой, какими-то духами и прочим дерьмом. Я прижал ее к вешалке. На голову ей упала какая-то вуаль.

- Чулки, - улыбнулась Долька, - просто чулки. В сеточку.
- Ух ты… В сеточку…Ух ты…
- Д-д-а-а-а…

Это я вцепился ей в грудь. Она была влажной. Долька вспотела. И обе ее дольки тоже.

- Стой, стой, подожди, подожди немного. Сначала в ванную.
- Какую ванную, на хрен?
- Тут еще одна комната, с ванной.
- Не сейчас.
- Не упрямься!
- Не сейчас!
- Ну?!

Нехотя она сползла вниз.

- М-м-м-о-м-м…
- Какого хрена?

Она подняла голову. Прядь волос налипла ей на висок. Выглядело эротично.

- Что?
- Какого хрена ты на него плюнула? Да я весь, мать твою, в слюне!
- Милый, - она улыбнулась, - я свое дело знаю.

Она его действительно знала. Через пятнадцать минут в моей голове гудело, как на крыше многоэтажки в непогоду. А в низах этой многоэтажки орудовали пылесосом. Мощным пылесосом. Шумело и гудело, шумело и гудело, гудело и шумело. Шумело… Гудело… В финале у меня закружилась голова: так велик был отток крови от мозга.

- Теперь, - молодец, она не сплюнула, она проглотила, - я пойду в ванную?
- Ага.

Я присел. Больше уже не хотелось, конечно. Но что поделаешь. Обязанности. Коготок увяз, вся птичка пропала. Сунул головку, пихай до конца. Назвался груздем, полезай в кузов. Если не смоешься, не за горами мороженое и цветы. Обязанности. В этом фишка.

- Иди сюда.

Я открыл дверь и зашел. Она лежала в ванной, вся в пене. Ляжки у нее были что надо. Я захотел проверить щиколотки. Не люблю, знаете ли, когда нога не суживается к стопе. Подошел поближе, и он схватила меня за руку.

- Как тебя зовут?
- Ниса. Зови меня Ниса, - шаловливо плеснула она мне в лицо воды.
- Срань. Опять Булгаков. Малолетки. Что ни малолетка, то Булгаков, что ни Булгаков, то малолетка. Шаловливая сучка Ниса.
- Шалун, - снова порция мыльной воды в лицо! – любишь погрязнее?

Я схватил ее за ногу и поднял. Дела обстояли плохо. Очень плохо. Так плохо, что меня вырвало в угол комнаты. Вместо левой стопы у нее был пластиковый протез. А вместо правой стопы была натуральная ласта.

- Милый, я все объясню, милый. Это не патология, но, милый, ты только по…

Милый, милый, милый. В мозгу у меня тарабанило. Теперь тарабанило. Лучше бы шумело. Лучше бы мы ограничились пылесосом.

- Ты что, калека? Из этих, кто с хвостиками, или пятью сосками, рождаются? Только ты – с ластами?
- Ну почему же калека?! – она обиделась. – Это совершенно нормально. Бывают же толстые люди, люди близорукие, подслеповатые, заикающиеся, кривозубые. Это природное, почему же это недостаток?
- Како…

Меня снова вырвало: я совершил ошибку. Я снова глянул на ласту. Как у маленького тюленя. Только склизкая. Я не брезглив. Но ЭТО перебивало все.

- Да успокойся ты, - она начала раздражаться, - возьми меня. Вот так. Так. Пощупай. Живот. Так. Ниже. Давай. Еще. Поиграй с грудью. Кусай ее! Жестче! Давай же! Кусай, черт бы тебя побрал! Давай. О!!! Так! Еще! Так! Ну?! Аа-а-ах!! И-и-и!!!
- Аа-а-а-а!!!!! – заорал я.

И было отчего – вместо мохнатки, обычной мясистой мохнатки, то большой и влажной, то сухой и маленькой, но все-таки обычной предсказуемой женской мохнатки, под животом у нее было пульсирующее отверстие, прикрытое влажной пленкой. Отверстие пульсировало и сокращалось. Пленка была покрыта чем-то, смахивающим на размазанный студень. Она затараторила:

- Что такое? Нормальное отверстие. Как у дельфинов. Мы просунем. Не переживай. Просунем. Сейчас. Не пере…

ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ

В залах все еще было полно народу. Я ворвался туда, задыхаясь, и попробовал пробиться к выходу, но меня не пропускали. Только что в эфир вышло “Про-ТВ” и это транслировалось в огромных телевизорах. Пройти было невозможно. Совершенно. Я встал к стене, кося на дверь, откуда могла появиться эта сумасшедшая извращенка и сука. Кто угодно, но явно не человек.

- Главное – не возвращаться, не возвращаться, - твердил я себе.

Что-то подсказывало: вернись я обратно, живым не уйти. Что-то… кровожадное было в ее нечеловеческой дырке. Манящее и пугающее. И ненастоящее.

На стол подали горячее. Толпа приглашенных (мать их, они же уже нажрались до коликов) ринулась к столам. Меня зажали в давке, и я едва не упал. Задние ряды напирали, и я очутился у стола. Соседом оказался премьер-министр. Доев последнее пирожное с блюда, он машинально схватил меня за руку, и куснул ее. По пальцам потекла кровь. Я едва не крикнул, но заметил, что все в зале изменились.

У премьера Тарлева почему-то выросли клыки, и, скребя когтями стол, он задумчиво жевал скатерть. Певица Нелли Сорану обтирала губы раздвоенным языком, а по спине ее гладил крокодильей лапой президент молдавского Олимпийского комитета. Журналист Блевотный отчего-то присел на корточки и имитировал рытье земли копытами. Он выкрикивал:

- Ценности демократического мира и игра в боулинг – вот привилегия среднего класса!

Радостно гогоча, редактор “Новых времен” вгрызался в затылок представителю фонда Сороса, а тот, за минуты до смерти, наклал теплую кучу антилопьего навоза в услужливую ладонь посла Турции. Начался гвалт и бардак. Все стали пожирать друг друга. То и дело кто-то вопил:

- Как дела? Оу, отлично?!

И, широко улыбаясь, ломал собеседнику шейные позвонки.

Дверь приоткрылась, и я увидел Нису, ковылявшую на уродливых ластах прямо в центр этого водоворота крови, дерьма и плоти.

Они все преобразились. Да, точно. Преобразились. Да они же… Монстры!!!!! Монстры, мать вашу!

Разбежавшись, я выпрыгнул в окно.

ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ

- И у меня есть парень, и он, в общем, ухаживает за мной, и ухаживал так долго, что я, в принципе…

Она была хороша. Даже красива, но чуть не в моем вкусе. В любом случае, я бы ее трахнул. Если бы она дала, конечно. А вот этого как раз не предвиделось. Но я был рад. Я был рад всему, после того, как вырвался из зала с монстрами, чудом упал на ветки деревьев и очутился на асфальте без единой царапины. Она глядела на экран и несла:

- Ну, я даже не знаю, мне нельзя просто, неудобно вот так обойтись с человеком, он так много времени отдал… и…но мне все равно очень хотелось бы с тобой продолжать…

Она помолчала и пошловато выдохнула:

- …обща-ться…

Я потянулся к ней, но она увернулась, смерив меня взглядом, который без сомнения называет про себя “ледяным”. Что ж. По крайней мере, я мог еще посмотреть фильм.

На щеке у нее был прыщик. Ничего. Это ничего. В любом случае, все это, - экран, сиденья, соленые чипсы, тупые сопляки в кинотеатре “Патрия”, чушь, которую она несла, ее прыщик, моя усталость, и легкая боль в ступнях, - все это было настоящим.

Я улыбнулся. Фильм был интересный.

-…думаешь?

- Что?
- Ты меня не слушаешь!
- Ах, да, прости, был тяжелый день. Что ты сказала?
- Ну, так что ты об этом думаешь? Ты согласен просто общаться?
- Детка, ох, детка, черт, мне очень жаль, но я терпеть этого не могу: “давай я буду с тобой общаться, а ебать меня будет другой парень”. Нет, я не против, пусть он тебя ебет. Но и я тоже хочу тебя ебать!
- Ты хамоват, да?
- Да. Это все от отчаяния. Экзистенциального.
- Ты не просто хамоват, ты свинья. Свинья, притворяющаяся образованной!

Она прослезилась.

- У меня тоже был тяжелый день!
- Что случилось?
- Бабушка…

Тут она заревела. Я дал ей платок.

- Бабушка умерла рано утром. А я ее очень любила. Давай…

Я протянул еще платок. Она покачала головой.

- Давай сходим в клуб “Хаус”. Потанцуем… Мне надо развеяться…

Я рассмеялся.

КОНЕЦ