СЕКС ВИДЕО            Красивые проститутки Питера
Этот ресурс создан для настоящих падонков. Те, кому не нравятся слова ХУЙ и ПИЗДА, могут идти нахуй. Остальные пруцца!

КУАФЁР. Часть 1

  1. Читай
  2. Креативы
1.

Сначала пришёл звук. Как когда-то давно: медленные, редкие капли, падающие на камень. Редко. Чаще. Где-то далеко. Ближе. Ещё ближе.
Удар! Пауза.
Снова удар, иногда сдвоенный, как прихоть неведомого барабанщика, игра палочек в умелых руках. Звук нарастает - от едва уловимого шелеста до рвущего воздух, как разрывы снарядов, грохота. Становится больно слышать это, лежащее тело начинает дрожать. Спазмы мышц, бесконечные судороги рвущейся под причудливыми углами плоти.
Потом наваливается холод.
Тело превращается в осколок, вынутый из зимнего озера - почти прозрачный, подернутый застывшими цепочками воздушных пузырьков. Ледяные руки словно трогают снаружи, ощупывают, гладят, потом - касаются сердца и оставляют колючие следы на венах внутри лап. Боль от холода смешивается с режущим страхом от взрывов падавших капель.
Настает очередь света, сперва еле заметно пронзающего воздух из дальних углов темницы, заставляющего осознать, что глаза, прикрытые тяжёлыми веками, зачем-то нужны. Кому? Зачем? Свет нарастает, и холод ненадолго сменяется приятным теплом. По ушам бьют звуки капель, свет из ласкового источника тепла превращается в пытку, в раскаляющего кожу палача в вонючем кожаном фартуке. В голове лежащего - пустота и боль. Тьма и ярость, нарастающие каждую секунду нового бытия.
Сильный запах гнили появляется и не думает пропадать, наоборот, становясь всё сильнее. Симфония помойки и выброшенных на берег водорослей с нотками горящего мяса. Неслышимая, но заставляющая скрипеть и выгибаться кости, в воздухе дрожит и рвется басовая струна, как будто мироздание решает сыграть гимн, но не владеет инструментом. Гигантский Роберт Трухильо касается пальцами подключенной напрямую к сети гитары и вбирает в себя ток. Впитывает, оставляя предсмертный беззвучный вопль.
По телу пробегает судорога, всхлипы, словно удар молнии в спину заставляет вновь работать гигантское многокамерное сердце.
Лежащий низко рычит, даже не слыша себя от боли. Свет словно растворяет его веки и врывается напрямую в мозг, выжигая всё на своём пути.
Хочется умереть.
Больше всего хочется умереть, но и это невозможно себе позволить. Рев лежащего сплетается с ударами капель, участившихся, превращенных неведомым мучителем в сплошной поток звука, в визг и грохот одновременно.
- Я существую! - кричит лежащий, и все органы чувств отключаются, не выдержав огня и звука. Словно плотину прорывает неукротимая река, не замечая, но ломая всё построенное муравьями для своей защиты.
Лежащий открывает глаза - и огонь, мгновенно исчезнув снаружи, поселяется в них, приводя позже в ужас каждого, кто осмелится заглянуть. Он поднимется - и какофония утихает, гаснет, оставив после себя липкую и страшную тишину. Он стоит, плохо, неуверенно, но держится на перевитых жилами кривых лапах. Царапает длинными когтями пол, высекая длинные искры, сминая и ломая под себя реальность.
- Я - существую, - повторяет он уже тише, скрежеща низким хриплым голосом. - И я должен узнать, кто виноват.
По каменным стенам его темницы, полу и потолку пробегают наливающиеся багровым светом трещины. Они расширяются, пожирая камень, и скоро уничтожают его вовсе. Вокруг светится жемчугом и покоем туманный воздух высокогорья, подернутый дымкой скрытого за облаками солнца. Восставший из забытья стоит на площадке, венчающей собой одну из вершин горного массива. Он расправляет чёрные крылья и победно ревет, заставляя эхо испуганно метаться среди камней, прятаться и убегать от своего грозного властелина.
Он чувствует, как многое изменилось в мире, но почти всё это не имеет для него значения. Главное, что он – чувствует.
Пробуждение зверя состоялось, ему нужно сначала найти пищу. Найти свою цель. Свершить суд над тем, кто повинен в его освобождении от оков.
- Я существую и покараю виновного!
Небо смотрит на него снизу испуганными глазами облаков.

6 прериаля CCLXVII года, день Melisse
утро

Недавно в оборот снова вошли афиши. Грубая бумага, ненатуральные цвета, но! – пути моды неисповедимы. Людям нравятся артефакты даже не прошлого – позапрошлого века.
Пара явных беженцев от хасанитов, тощие чернявые парни в синей униформе клеят на тумбу плакат с броской надписью на ново-романском. Один мажет кистью с длинной ручкой предыдущую афишу, второй – привычно наклеивает поверх новую. Чувственное кино про любовь, разумеется. Иду мимо, но в поле зрения все равно попадает голо-фото пышной дамы и двоих ее поклонников. Все трое натужно улыбаются, чуть не вываливаясь с афиши на случайного зрителя. Особенно, актриса.
Мне неинтересно.
Вряд ли они знают о любви больше меня. О любви, ненависти и всем остальном, плотно набитом в костяной коробке для мозга, вежливо именуемой в словарях черепом. Приправленное гормонами и жизненным опытом вместилище миражей. К тому же, я предпочитаю эпоху немого плоского кино начала прошлого века. Там больше правды, чем во всем горячем видео с его объемом, запахами и прямой стимуляцией центров удовольствия.
Прикрываю глаза, вызывая пульт. Знаю, можно смотреть на мир и сквозь яркую вязь голограмм, но зачем? В темноте гораздо удобнее. Споткнуться о брошенную посреди тротуара тележку с пачкой афиш и баллонами клея мне не грозит – пульт работает непрерывно и сам заставит обойти препятствие. Он может все, в чем я нуждаюсь. Даже приносит деньги, хотя приходится работать и самому.
Сегодня с утра в расписании две плановых стрижки.
Слава Свету, лететь и скакать куда-то из города не придется, это редкость. Я приглашен в Дом Денег и займусь второй женой главы Дома. Прекрасный чистый вариант, вряд ли у этой дамы на душе что-либо тяжелее скучных адюльтеров с привратником и подпольных боев мускулистых гладиаторов.
Да, я – куафер.
Можно звать нас парикмахерами, но это пошло. Цирюльниками? Как-то смешно. Немногие оставшиеся русские роются в своих пыльных словарях и откапывают там термины типа «тупейный художник». Пусть их. В моде франкофония, поэтому пусть будет куафер. Адепты ново-романского не возражают, да и большинству из нас – нравится.
Кто сказал «барбер»? За этот термин в приличном обществе бьют по лицу кофром. Впрочем, барберы тоже есть, но… Это неприличная тема, поверьте, несмотря на победившую толерантность ко всему.
Гордость за свое умение у нас в крови, по крайней мере, после операции Дюваля и постижения возможностей пульта. Сами операции нам, кстати, делают бесплатно, в отличие от очереди желающих стать обычными операндами за немалый прайс. У тех, обычных, кстати, отбор тоже жесткий, но и награда велика. Операция Дюваля в любом случае – пропуск в высший свет. Она заменила детские эксперименты с вживлением чипов, она дала возможность жить почти вечно, используя мозг на всю катушку… Впрочем, вы можете найти все подробности в сети.
Мир после нескольких войн сильно изменился, поэтому не участвующие в сети напрямую – просто отбросы. Быдло. Клеить афиши и убирать улицы, вот вся их перспектива, да и то из жалости тех, кто сейчас правит Европой. Либо ты в обойме, либо – в нищете.
Без вариантов.
Прогулка до Дома Денег пошла мне на пользу: свежий воздух, редкие конные экипажи, медленно едущие по городу, прекрасно восстановленные дома старого центра. На углу, перед входом в парк, приветливая цветочница и газетный киоск.
Да, газеты тоже вошли в моду – забавные листы шуршащей бумаги, пахнущие типографской краской. Редкие прохожие во входящих в моду тогах. Многим идет, но некоторые выглядят нелепо. Впрочем, так с любой одеждой, единой моды теперь нет. Парк очарователен, здесь есть, на что посмотреть. Что почувствовать. Никакая сеть не заменит ходьбы по брусчатке и ослепительно-прекрасных статуй на аллеях. Древние герои – Робеспьер, Сталин, Франклин и Джоконда словно светятся изнутри. Они готовы сойти с пьедесталов, чтобы сказать нам что-то важное.
Жаль, но их сейчас мало кто услышит.
Грешен перед Светом, а я вот люблю камень во всех его проявлениях, он лучшее, что создала природа. Он лучше людей, если вам интересно моё мнение.
В Доме Денег меня встречают уже на ступенях перед входом. Лестница в ново-романском стиле, висящая в воздухе. Колонны, атланты, мрамор и золото. Две девушки в чем-то национальном, с железными ошейниками недорогих рабынь и синхронными улыбками. С разнесенной на два голоса речью, поклонами и желанием угодить.
- Доброго Света…
- Уважаемый Либе…
- Ван Либе…
- Мастер…
- Вас ждут…
- Проходите за нами…
- Рады вашему визиту…
- Чем можем служить?
- Массаж?
- Вино?
- Кальян?
- Горячее ртом?
- Классика?
Какая ловкая дрессура! И ведь это – без операции Дюваля: гладкие лбы близняшек явно говорят, что в их мозг вмешивались только желание жить в тихой стране и служить богатым людям. Никак не хирурги.
Но мотивация мощная.
- Благодарю, ничего не надо, я спешу! –перехватываю ручку кофра со всеми инструментами для стрижки удобнее и следую за ними. – Проводите меня к клиенту.
Высокие двери исчезают, пропуская нас внутрь, и вновь возникают на своих местах, отрезая от улицы. Внутри царит роскошь. Да, звучит банально, я и сам живу не в фанерном ящике, но до такого мне далеко: подлинные статуи и картины из ныне разрушенных музеев – от Лондона до Екатеринбурга, - слишком дороги для скромного мастера. Блестящие малахитовые полы, на которые хочется немедленно лечь, прижаться всем телом и застыть, чувствуя камень. Аккуратная, почти незаметная система охраны. Стильное помещение, на мой взгляд. Красиво и дорого.
- Здравствуйте! Здравствуйте, уважаемый мастер!
Это уже клиент, высокая стройная дама в чем-то шелковом и струящемся, непременного для богатых людей красного цвета. Ничего не понимаю в одежде, но смело отличу человека с достатком от вчерашнего беженца. В крайнем случае, поможет разобраться пульт. То, что у нее шикарные светлые волосы, я вижу и сам.
- Здравствуйте, госпожа! – я низко кланяюсь, как и предписано обычаями. – Где вам удобнее будет стричься?
- Прошу, прошу! – она ведет меня за собой в уютный будуар. Там все приготовлено: пюпитр для моего кофра, удобное откидное кресло для нее и небольшой накрытый столик в углу комнаты. Легкий завтрак. Фрукты. Божоле. Ведерко со льдом.
Я уже говорил, что обожаю работать с аристократами? Охотно повторюсь.
- Пара вопросов, госпожа, если позволите.
- Конечно, конечно!
- С последней стрижки прошло…
- Восемь месяцев, мастер.
- Многовато. Вы же знаете, что Институт Дюваля настоятельно рекомендует не реже одного сеанса в полугодие?
- Так получилось, мастер. Но у меня не было значительных эмоциональных срывов. Поэтому я и не спешила. Тихая скучная жизнь второй жены занятого апкойнера, поверьте…
Это она мне намекает на что-то, уже откинувшись на кресле? Спасибо, тронут, но не заинтересован. У меня есть своя партнерша в этом вопросе, и она меня более чем устраивает в последнее время.
- Все равно: нарушение режима. Я поставлю отметку в своем отчете.
- Как вам будет угодно, - равнодушно отвечает она и прикрывает глаза. – Давайте начнем?
- Хорошо. Только уточню еще одно: операция Дюваля у вас была легальной?
Дурацкий вопрос. Вряд ли человек, живущий в таком дворце, будет помощи искать левых хирургов. Но вопрос обязателен для всех клиентов, увы.
Она открывает глаза, в которых плещется легкий гнев:
- Да, разумеется! Приступайте.
Молча киваю. Затем ставлю кофр на подставку и открываю его. Хотя все это понадобится только для финальной стадии, мне просто приятно полюбоваться на любимые орудия труда. Золотые ножницы с кемоларовыми лезвиями. Опасная бритва с моим вензелем L.v.L. на рукоятке. Удобная гребенка. Аккуратные пазы, заполненные баночками с лекарством, бальзамами и воском. Все это словно парит на невесомом облаке нежно-сапфирового бархата, занимая точно свои места.
Свои и только свои.
Я протягиваю руку к лучам клиентки, конечно, не касаясь их. Нищета любит называть лучи рогами, но это, поверьте, какое-то оскорбление! Конечно, любые выросты на лбу можно назвать и так, но это именно Лучи. Можно и нужно с большой буквы. Нежные розоватые завитки кости, перевитые пульсирующими венами.
Наш способ связи с сетью.
Наше отличие от примитивных бедняков, до сих пор таскающих в карманах терминалы для связи, смарто, как они их зовут уже полвека.
Наше благословение и наше тихое проклятие - гораздо сложнее. Оно прямо на черепе каждого, связанное нейронными сетями с измененным мозгом. Операция Дюваля вынужденно меняет нашу внешность, но это не главное.
Глажу пальцами воздух возле ее Лучей, закрыв глаза и вызвав пульт. Перед моим мысленным взором словно рассыпается объемная колода карт. Часть из них открыта мне и доступна: контур безопасности, связь с сетью, библиотека, иностранные языки, умения – от поведения за столом до стрельбы из пистолета, там много всего. Одна карта активирована всегда, но я не могу в неё зайти – злые языки поговаривают, что это система контроля за мыслями. В Институте нам говорили, что это служебная программа самопроверки. Не знаю, кому верить, да и неважно. Часть карт закрыта – это просто черные прямоугольники множества недоступных мне функций.
Нельзя уметь сразу все, это аксиома. Первое правило нашего клуба, если хотите.
Выбираю карту стрижки и усилием воли вывожу ее перед собой. Делаю главной. Из нее начинают прорастать объемные контуры последовательных действий. Connect. Мои Лучи связываются с ее и для меня все гаснет. Я вступаю в мир мыслей и чувств этой женщины, освещая себе дорогу вырванным сердцем. Как Данко, кем бы он ни был.
Меня больше нет. От меня остается только одна мысль, преследующая раз за разом во время стрижки: как я, Тьма меня побери, не падаю с ног во время работы?
Я (или уже не я?) вижу мир ее глазами. Переживаю эти восемь месяцев словно на ускоренной перемотке архаичной ныне ленты. Передо мной мелькают утра, дни, вечера. Завтраки за роскошно накрытым столом. Поездки по магазинам. Усатое лицо мужа, обычно брезгливое и равнодушное. Его первая жена – низенькая полная брюнетка, безвкусно увешанная драгоценностями. Дети – почему-то все от первой жены, трое мальчишек-погодков.
Вспыхивает и гаснет свидание с каким-то арабом, смешное бурное горячее на стопке одеял в каком-то сарае возле ипподрома, куда она (я?) приехала с мужем.
Очень много голо-видео. Очень много для меня, но нормально для нее: она смотрит мелодрамы. Бесконечные мелодрамы – и дома, и в гостях, и в голо-театрах. Сливающаяся в один мутный ручей вереница сюжетов, сводящихся к одной фразе: «Он еще полюбит тебя, полюбит тебя, полюбит…».
Меня тошнит от ее мелодрам, но стрижку нельзя прерывать – это просто опасно и для мастера, и для клиента.
Иду вдоль дороги из восьми месяцев ее жизни, морщусь, плачу, смеюсь чьим-то чужим лицом. Но внимательный и собранный охотник внутри меня спокоен и деловит. Смысл стрижки совершенно не в том, чтобы вникнуть в чужую жизнь – это просто побочный эффект. Смысл в том, чтобы найти и забрать себе короткие, иногда незаметные сбои в работе модифицированного мозга. Маленькие черные точки на ленте, обнаружить которые и есть задача мастера. Задача куафера. Обнаружить и забрать себе, чтобы потом, гораздо позже, изгнать уже из себя, переслать в специальные корзины в сети.
Уже говорил, что мы - парикмахеры? Это шутка. Наша работа куда больше похожа на очистку отхожих мест руками без перчаток.
В ее теле я сижу на стульях, сидениях авто, на качелях и унитазах. Чувствую вкус пасты карбонаре и сладкого, какого-то сиропного (как она это пьет?!) вина. Мороженое. Мясо. Хрустящие хлебцы. Какие-то ягоды. Засыпаю и просыпаюсь. Идет полное проникновение в ее чувства и мысли. И ловля сбоев, конечно. Я чувствую себя грибником из старых фильмов, заглядывающим под каждый куст и радующимся добыче.
Нашел - срезал - в корзинку.
Выезд на курорт. Там она снова изменяет мужу, на этот раз с высоченным европейцем со скучным лицом. Буйства глаз и половодья чувств не наблюдалось, было что-то очень механическое, с нотками торжества от обладания этим длинным неуклюжим телом.
Полет над морем ночью, драматичное скольжение в паре метров над темными волнами на глайдере. Снова и еще раз море. Бледно-розовый песок пляжа. Мелодрамы даже там – напрямую через сеть в мозг, без экрана и прочих условностей. Снова европеец, как промышленный робот вколачивающий свое естество в ее ответное отверстие. Опять море. По-прежнему брезгливая физиономия мужа. Все это густо, как пудрой, посыпано ее эмоциями. Любовь-нелюбовь. Приятно-неприятно-равнодушно. Стоит повторить – лучше не надо. Примитивная, кстати, натура. Бывает значительно сложнее и интереснее, но и сбоев у таких людей больше.
Я – плохой рассказчик, сознаюсь.
То, что я делаю, можно либо повторить и почувствовать изнутри, если вы – мастер, либо не понять, о чем я говорю. Последние впечатления клиента связаны со мной. Да, я не ошибся: я ей понравился, и она совсем не прочь была бы заняться горячим. Странное ощущение, когда сам себя хочешь, но я уже не раз сталкивался. Привык.
Все… Лента перемотана. Контроль по точкам – и пора заканчивать. Выбираю ее полеты, просматриваю на наличие сбоев. Чаще всего невыбранные ловятся именно так.
Чисто.
Я, наверное, вспотел там, за пределами наших неразрывно связанных личностей, но пусть. Стрижка всегда такая, довольно тяжелая и потная работа. Но без нее - нельзя. Об этом - в каждом буклете, в каждом рекламном ролике, большими буквами на стенах отделений Института Дюваля. Все дело в том, что без чистки сбоев профессиональными мастерами, операнд неизбежно сходит с ума и умирает. Черные точки накапливаются и, как ртуть, сливаются в лужицы безумия, убивая владельца Лучей. Это не рекламный трюк, чтобы выкачать из операндов больше денег, нет.
Я однажды был вызван к такому клиенту.
Богатый араб откуда-то из Австралии, как и многие из них, плевать хотел на стрижку, пользуясь при этом благами самой операции. Пауза у него продолжалась больше года и… И мое дальнейшее психическое здоровье – счастливая случайность. Клиента спасти не удалось.
Так крайне редко, но бывает, если нарушать правила.
Просмотр окончен, я упираюсь в черную пустоту предыдущей стрижки. Мастер может узнать о человеке абсолютно все, но только в пределах своего периода. Дальше – тайна и тишина. Да и ни к чему, до меня был другой мастер, и после меня придет кто-то еще из нас. Использовать одного куафера постоянно - прямо запрещено законом.
Собранные черные точки сливаются перед моим мысленным взглядом в тягучую каплю, словно ожившая нефть. Эта капля течет между карт моего пульта, вытягивается, устремляется неизвестно куда. Бесследно пропадает в многомерном мире форсированного сознания – или подсознания, об этом идут постоянные тихие споры среди мастеров. Сам институт обходит вопрос ледяным молчанием.
- Мастер… - она открыла глаза. – Мне очень плохо…
Это нормальная реакция. Большая часть клиентов после очистки чувствует себя как с тяжелого похмелья. Я вытираю вспотевший лоб батистовым платком с моей монограммой, кидаю его в кофр и достаю один из пузырьков. Его пустое место в бархате выглядит сиротливо.
- Секунду, госпожа!
Беру бокал со стола, наливаю до половины водой и бросаю туда несколько кристаллов лекарства из пузырька. Клиентка жадно пьет и едва не роняет пустой бокал на пол. На ее шелком и струящемся красном платье проступают темные пятна пота подмышками и в паху.
- Сейчас станет лучше, уверяю вас.
- Да, да… Я помню.
Она бессильно лежит на кресле и тяжело дышит. Длинные волосы спутанными мокрыми прядями спадают вниз. Я прикидываю, как сегодня завершить стрижку. Поставить точку и сыграть финальный аккорд.
Возвращаю на место пузырек, достаю ножницы и гребенку. Слава Свету, я умею просто стричь. Без пульта, как и делали с древних времен, что не всем мастерам дано, кстати. Расчесываю густые светлые локоны и аккуратно ровняю их кончики. Самый край. Всего несколько миллиметров, но это обязательно нужно сделать. Это традиция. И – это красиво, Тьма меня побери! Без финальной части стрижки мы были бы не мастерами, а помесью сантехников, психотерапевтов и золотарей.
Она смотрит мне в глаза. Я не избегаю взгляда, но и не стараюсь поймать его.
- Сеанс завершен! – торжественно говорю я, пряча ножницы и гребенку на место. Защелкиваю кофр. Хочется сказать: «Возвращайтесь к мелодрамам, сударыня, редким полетам над морем, скучным мужикам и частому унынию, раз вас не хватает ни на что больше!», но я, конечно, молчу. Ей не нужны мои советы. Никому из них они не нужны.
Тьма их всех побери! Мир спятил.
- Откройте счет, - медленно говорит клиентка и прикрывает глаза. Я вызываю пульт и выдергиваю из суеты светящейся паутины карту кошелька. Баланс в правом верхнем углу экрана подпрыгивает вверх на пять тысяч ап-крон.
- Благодарю вас, госпожа! Не забудьте: не реже, чем через полгода.
- Я запомню. Ступайте… - расслабленно машет она рукой.
Да, она во мне больше не нуждается, а просто так говорить с рабом, пусть и дорогим, ей незачем. Взяв кофр, я поправляю золотой ошейник на вспотевшей коже, иду к выходу. Завтракать у клиента – дурной тон, хотя от бокала вина со льдом я бы не отказался.
Близнецы у входа вежливо кланяются, но я уже не обращаю на них внимания. Мне нужно домой, принять ванну и поехать в ресторан. Вечером еще одна стрижка. План на оставшийся день мне нравится, если бы не назначенная встреча.
Впрочем, Тьма с ней. Разберусь по мере разговора.
Легко сбегаю по парящим в воздухе ступенькам и иду ловить кэб. Воздух кажется мне холодной песчаной взвесью, наполненной маленькими черными пятнами ментального мусора. Ощущение, что в окно мне в затылок смотрит умеющая летать несчастная женщина, живущая ради мелодрам.
Пока кэб неторопливо везет меня домой, я открываю пульт и пересылаю непременные двадцать процентов на общий счет Института. Тысяча ап-крон, немало. За эти деньги сейчас можно купить скромную квартиру в пригороде, но я обязан платить хозяину его долю.
Я – раб Института Дюваля, как и остальные мастера. Если задуматься, все люди рабы чего-то или кого-либо, но обладание ошейником делает это чувство осязаемым. Материальным.
Пока пульт перед глазами, меняю карту на новостную ленту. Мне ничего не нужно знать о новостях, но хочется оставаться хоть немного в курсе модных тем. Не одичать и не сойти с ума, ловя сбои в очередной каше из чужой похоти, скуки и обыденной лжи.

CHANNEL UNUS: Подготовка к заключению мирного договора. Престарелый эмир Норвегии Джанлуиджи Буффон и эрц-канцлерина Франко-Полонии на совместном обеде…
Чушь! Дальше.

QUATTUOR: Очередная бомбардировка столицы Великого Нового Атцлана войсками Техасской конфедерации…
Прокрутка.

TREDECIM: В России возрождается искусство балета: чудом спасшиеся при разрушении Москвы артисты репетируют порно-карнавалы на сценах Нового Омска. Государь-самодержец Феофан Ли поддержал…
Ну и Свет с ними! За Ледяным занавесом осталось подобие цивилизации, большего мне знать незачем.

VIGINTI: Новое слово в зооморфинге – создайте свой новый лук на основе волчьего меха и ДНК утконоса…
После того, как от биоатак внезапно вымерли все кошки, остается баловаться волчатинкой, конечно же.

115: Хасаниты расстреляли очередную группу беженцев, пытавшихся переплыть Ла-Манш на надувных плотах. Халиф пригрозил всем бывшим англам карой Создателя, благословенно имя Его…

116: Запрет на использование иных языков, кроме ново-романского, введен еще в четырех протекторатах Великой Сербии, включая Малотурцию…

204: Академик Франсуа Дюваль вновь призывает к объединению всех постбуддистских конфессий под эгидой Эритрейского патриархата…
Официальный канал Института? Хм, что-то затевается…

222: Роды Мамы Римской – прямая трансляция из убежища на Новой Святой Земле…
Видео с эффектом участия? Забавно, забавно…

451: С Марса вернулся пилотируемый модуль Hyperpoop, он доставил образцы грунта, артефактов вновь не…

Картинки, гипертекст на лающем ново-романском, видео лезут со всех сторон. Какие-то индексы и аналитика, новые модели одежды, реклама лошадей. Каша из никому не нужных кусков пустой информации. Спланированная атака на мой утомленный мозг через благодатные Лучи, служащие нам еще и антеннами.
Захлопываю новости. Мир окончательно достал меня еще в детстве. Выжал досуха и оставил скучающей мумией на чужих мне улицах, с осколком в сердце. С тех пор стали меньше воевать, но постоянно выдумывают непонятные мне новации.
Я остался сиротой в двенадцать.
Мгновенно.
В наш дом в Праге, где мы жили, спасаясь от радикальных хасанитов, попали подряд две гиперзвуковые ракеты. Думаю, ни отец – вечно кашляющий немолодой еврей, бежавший из Исландии, ни мама, которую он встретил уже в африканских лагерях, до второй ракеты уже не дожили. Взрывы сначала разрушили стены дома, а потом и вовсе вырыли в земле пятиметровую воронку. Счастье, что я был в тот момент интернате. В то утро половину чешской столицы превратил в развалины налет норвежской авиации. Обтекаемые стальные птицы, соколы Аль-Хасани, как в их агитационных голо-фильмах, рвали на куски Карлов мост, заставляя падать во Влтаву святых, Пороховая башня стала сперва Этиленовой, а потом частично испарилась, засыпав обломками брусчатку.
Поежившись от воспоминаний, я опять думаю о предстоящей встрече.
Требьен иногда бывает полезен, хоть я его и не люблю. Такое отношение у меня больше из-за непонимания: он не мастер, но постоянно трется среди наших. Операнд, что видно по лучам, но никогда не обращается за стрижкой. По крайней мере, я о таком не слышал. Многие хвалятся своими умениями, появившимися после операции Дюваля, он об этом не никогда говорит. Богат, но непонятно чем занят.
Мутный тип, как не посмотри.
- Восемь ап-койнов, господин! – поворачивается ко мне кэбмен и протягивает смарто. Гибкая пластиковая коробочка слегка дрожит в его нетвердой руке.
Я открываю пульт и скидываю ему деньги. Чисто технически – как обмен между кошельками операндов, никакой разницы нет. Бумажные деньги и монеты отменены почти десять лет назад, полностью и навсегда. Раньше бы старые деньги разложили под стеклянными витринами музеев и водили туда экскурсии. Сейчас такого нет. Всем наплевать на прошлое, хочется скорее забыть и жить будущим. Какое бы оно ни было, это лучше чем Трехмесячная война, взаимное испепеление точечными ядерными взрывами основных мировых столиц и последствия в виде наступления хасанитов. Мы теперь недолюбливаем музеи, благо их почти не осталось.
Все изменилось, все. Новые страны, новый язык, даже возврат к календарю каких-то древних франков. Кажется, что кто-то целенаправленно лепит из нас новую расу. Без прошлого и без сожалений.
- Спасибо, господин! – Он кланяется, пряча смарто.
- Ut benedicat tibi in lucem, - уже привычно бросаю я в ответ.
Захожу в свой дом. Возвращаюсь. Единственное место на этой грешной планете, где меня хоть кто-то еще любит. Она. Та самая, ради которой я стараюсь прожить дольше, хотя сейчас и немодно бояться смерти. Бросаю кофр на низкий пуф у входа. Пахнет мятой, обволакивая, заставляя погрузиться в аромат с головой.
Ах да! По календарю день мелиссы, как же я забыл...
- Дита, я дома! – Мне просто нравится голосовое управление. Всем можно управлять с пульта, мысленно, но дома хочется расслабиться. Снять стресс и позабыть вереницу клиентов с их одинаковыми эмоциями, спрятанными в лентах. Хочется говорить и слышать.
- Хорошо, любимый! Иди наверх.
Голос слышен из незаметных колонок, разбросанных по дому. Я поднимаюсь по лестнице, лениво расстегивая рубашку. Бросаю ее на пол, не заботясь о судьбе одежды. Потом, все потом. Сейчас время горячего с любимой.
Она ждет меня в спальне. Моя узкая кровать – у стены, мебели почти нет, потому что это ее комната. Ее святилище. Она всегда встречает меня в центре своего храма.
Мало кто поверит, но ей больше двух тысяч лет. И, в отличие от расколотых и собранных заново поделок из музеев, это – оригинал. Мраморное мое счастье, которое даже римские дикари называли Венера Каллипига, что значит… Впрочем, вы можете посмотреть значение в словаре, если так уж интересно.
Я зову ее Дита, этого мне достаточно.
Подхожу к ней и нежно обнимаю теплый, зовущий меня к себе камень. Смыкаю руки на ее влекущей к себе заднице. Вызываю пульт, но не закрываю глаза – мне нравится сочетание того, что я вижу неподвижным и сотканной из лучей живой женщины. Она одновременно и улыбается мне и остается такой же, как ее исполнил скульптор десятки веков назад.
- Я рада видеть тебя, любимый! – это сразу отовсюду, из колонок, изнутри моего сознания и снаружи, кажется, что Венера говорит со мной и мне сладко. Мне горячо.
Обхожу ее сзади и снова обнимаю, прижимаюсь моим напряженным горячим к ее роскошному заду. Виртуальные ощущения, созданные сетью, и тактильная острота сплетаются вместе. Начинаю нежно тереться, сквозь ткань чувствуя ее живое тело. Ее соки и страстное желание продлить для меня эту муку, это сверкающее чувство падения куда-то…
Вниз.
Вверх.
Снова и снова.
Она что-то нежно шепчет мне, а я – я кричу. Нет во мне больше ничего человеческого, только дикий зверь, которого мы иногда выпускаем на свободу. Камень становится плотью, только сейчас, только для меня.
Боль. И сладкая молния, пронзающая меня снизу вверх, словно бьющая короткими разрядами тока через Лучи куда-то туда, к Свету. Во Тьму. Мне кажется, что я падаю – и что я лечу. Голова кружится, но сейчас это даже приятно.
- Ты меня любишь? – спрашивает Дита, когда я медленно оседаю на колени, целуя складки ее тела, проводя языком по так волнующим меня впадинам, уводящим вниз, к ступням.
- Да… - кажется, я хриплю, но это ничего не значит. Или, наоборот, значит слишком много, то, чего еще никому не удалось рассказать словами человеческого языка.
Пахнет мятой, потом и моими влажными брюками, которые теперь придется бросить в стирку. Я на вершине блаженства. Я медленно соскальзываю, и меня несет ледяная горка туда, вниз, по направлению к обыденной пустоте жизни, когда я не могу коснуться моей любимой.
Сейчас мне наплевать на черные точки. На клиентов. На то, что с нами сделали все эти войны и на то, что от нас осталось. Прохладная рука Диты скользит по моему лбу, нежно касаясь Лучей – от основания вверх, к их чуть заостренным кончикам.
Pierre-frottage, как, забавно грассируя, однажды сказал Хирург? Да наплевать, как называется мой способ достижения счастья. Я никому не мешаю. И никому ничего не должен. Вряд ли склонность Хирурга к юным операндам чем-то лучше моих невинных развлечений. А сам Дюваль, по слухам, практикует какие-то совершенно странные виды сексуальной разрядки. У каждого – своя дорожка с обрыва.
С трудом дохожу до кровати и падаю на нее.
- Тебе принести попить, любимый?
- Да, Дита. Сок. Мне сейчас… лаймовый сок.
Шустрый кухонный бот уже скользит над полом, неся поднос на вытянутой пластиковой руке, похожей на ветку мертвого дерева. Стакан с соком, в котором звенят льдинки.
- Хвала Свету! – мурлычу я под нос, отпивая горьковато-сладкий напиток. Голова все еще кружится, но все меньше, и меньше, и меньше… Скоро я соберусь с силами поесть и принять ванну.
- Дорогой, ты меня любишь?
Это ритуал. Любая женщина обожает задаваться этим вопросом после горячего – живая, виртуальная, даже каменная. Давно ничему не удивляюсь.
- Конечно, да!
Дита мурлычет что-то в ответ. Солнечные блики отражаются на антикварном мраморе, подсвечивают мою несравненную Венеру. Я вижу сквозь камень любимую такой, какая она есть для меня на самом деле.

2.

Внизу – разорванная войнами земля. Куда ни глянь, везде длинные шрамы траншей, сгоревшая бронетехника, грузовики, руины домов. Очень много брошенных легковушек. Без бензина они – всего лишь набор деталей, упакованный в изящный корпус. Фигурные железки и нестойкий пластик. Рассыпанные ногой великана игрушки тех, кто жил здесь раньше.
Восставший из забытья летит высоко.
Ему не страшно солнце, что бы ни писали в старых глупых книгах. Ему хватает здесь воздуха. И он всё видит – и внизу, и по сторонам. Огромные, налитые багровым пламенем глаза почти не мигают. Крылья несут его вперед, куда-то туда, где ждет жертва.
Он не знает ни кто она, ни где находится. Он только твердо знает, что ей не скрыться, это греет изнутри и заставляет время от времени издавать победный рёв, пугая редких птиц, забирающихся так высоко.
Он – мощь.
Он – возмездие.
Он – настоящий хозяин этого мира, кто бы ни думал иначе.
Позади остались горы, с вершины одной из которых он взлетел. За горами, на месте некогда многолюдных стран – Китайский разлом, ставший братской могилой для миллиардов трудолюбивых и не очень жителей тех мест, залитый ныне водой Индийского океана до самого Байкала. Спровоцированное ядерными ударами землетрясение разом ополовинило население планеты. Восставший ничего не знает об этом, да ему было и ни к чему: путь лежит совсем в другую сторону.
Далеко впереди на земле виднеется оплавленное пятно на месте одного из городов. Неправильной формы овал выглядит сверху твердым шанкром, лоснящимся следом военного сифилиса, поразившего умы тех, кто всё это начал. Стекло расплавившейся земли с вкраплениями каких-то бурых комков, забитые не успевшими уехать машинами артерии дорог. Вена бывшего русла реки, испарившейся за секунды.
Восставшему не страшна радиация, которую его зрение воспринимает как синеватую дрожащую дымку, с внезапно выстреливающими вверх протуберанцами. Ему вообще мало, что страшно. Из того, чем владеют оставшиеся люди – пожалуй, что и ничего. Все эти наборы заостренных палочек с взрывчаткой, колбы с вирусами и ядовитый газ – детский лепет по сравнению с его собственными возможностями. Он мог бы превратить останки этой земли в пыль, но…
Да, он тоже скован Договором. Тем самым, что вернул его из забвения и заставил сейчас стать Судьей. Если только кто-то настолько безумен, что нападет на него, тогда можно ответить взаимностью.
Он сворачивает на северо-запад, облетая шрам на месте города. Крылья победно несут его вперед, вытянувшийся во всю длину шипастый хвост служит прекрасным рулем. Ему хочется есть. Жрать. Вернуть себе то, чего он был лишен тысячи лет. Но важнее всего – поиск жертвы.
В воздухе чуть левее направления его полета показались три серебристые черточки. Звено истребителей, заботливо спрятанных от всеобщего разрушения в подземных ангарах, стартовало по приказу бессонного стража воздуха, компьютерной системы еще тех, мирных времен. Как восставший выглядит на радарах?
Как-то выглядит, не бесплотный же он дух. Пилотам он показался сгустком тьмы. Подвижной кляксой, упрямо выскальзывающей из прицелов. Первая тройка ракет разошлась веером и пролетела над непонятным объектом, несмотря на свои системы наведения. Пролетела и ушла вдаль, чтобы бесполезно упасть в выгоревшей степи.
Истребители разделились. Один взмыл почти вертикально вверх, чтобы атаковать оттуда, два других разошлись в стороны.
Восставший чувствовал всех трех пилотов. Люди. Всего лишь, люди… Он дотянулся до них по очереди и, без особого удовольствия, лишил их жизней. Вскипевшая кровь рвала их сосуды, выплескивалась через глазницы на стекла гермошлемов, отдавая ему крошки пищи. Мало. Очень мало и совсем невкусно.
Он даже не оглянулся на три полыхнувших костра от упавших самолетов: два почти сразу, третий чуть позже. Не важно.
Всё это - совсем не важно.

6 прериаля CCLXVII года, день Melisse
после полудня

Нас за столиком уютного «Луча мастера» трое. Требьен, суетливый как обычно, в неизменной шапочке с пером. Человек небольшого роста, любитель удовольствий во всех проявлениях, как он часто говорит. Его нынешняя спутница Окьяль – то ли дроид, старательно изображающий человека, то ли наоборот. Высокая девушка с разноцветными волосами по последней моде. Ноль косметики и вычурный наряд из блестящих пластин. Мне некогда и незачем разбираться в ее происхождении – подруг он меняет раз в неделю, руководствуясь принципом «чем больше, тем лучше». И я, довольно расслабленный после прекрасно проведенного утра, но не забывший взять кофр. Ближе к вечеру он мне вновь понадобится.
- Дражайший ван Либе! Мастер! Я хочу высказать свою радость… Нет, свой восторг от самого факта нашей встречи! Искренне счастлив вновь вас видеть, да, Окьяль?
Его спутница молча наклоняет голову, рассматривая медленно поднимающиеся пузырьки в бокале шампанского. Мне кажется, что я могу умереть у нее на глазах, даже это вряд ли вызовет какие-то эмоции.
- И я рад, Требьен. Спасибо за добрые слова!
Он потирает руки, поправляет салфетку на коленях, касается своей вилки и, словно испугавшись, отдергивает от нее пальцы.
Требьен всегда такой, он всегда слишком говорлив и слишком подвижен для человека, которому я стал бы доверять что-то важное.
- Как ваша работа, мастер? – Он всё-таки берет вилку и неуверенно выбирает ей что-то в салате a la Florette. Кусочки осьминога как будто прячутся от него под соусом, боясь попасть в чересчур подвижный, не умолкающий ни на секунду рот.
- Благодарю. Всё как обычно. Пять-шесть стрижек в неделю.
- Это прекрасно! Это просто прекрасно!
Я отпиваю вина и приступаю к еде, изредка поддакивая неугомонному Требьену. Он говорит и говорит. О Ледяном занавесе, о фильмах Жан-Пьера Тарантино, о новейших технологиях зооморфинга, о своей спутнице, которая оказывается эскорт-дроидом седьмого поколения AI, как я и подумал. Обо всем сразу и ни о чем конкретно.
Он напоминает мне сломавшуюся новостную карту, бесконечно прыгающую с канала на канал, но умеющую есть осьминогов.
Официант, проходящий мимо, проверяет, всё ли у нас в порядке. Внимательно смотрит на меня, затем Требьена, но тот, размахивая по обыкновению короткими толстыми ручками, не обращает внимания. Я киваю официанту, что пока ничего не нужно.
- Дорогой мой ван Либе! Я знаю, как институт хранит свои тайны, но, ради Света, приоткройте завесу над одной из них. Боюсь, любопытство меня погубит, и я отправлюсь на свалку вместе с очаровашкой Окьяль. Расскажите, о чем мечтают мастера? У вас есть не просто всё – более, чем всё, но ведь что-то для вас недостижимо? Что еще вы бы хотели от жизни? Молю, поведайте! Хотя бы пару слов, драгоценный мой друг!
Моя рука с бокалом замирает на полпути к губам. Слишком уж близко этот говорливый человечек подошел к моим собственным затаенным мыслям. Попадание не в десятку, но уверенные восемь-девять баллов точно.
- Даже не знаю… - я нарочно говорю медленнее обычного. Нужно время подумать, хотя я и понимаю, что всё происходящее – обычный застольный трёп. – А вам зачем, Требьен?
- Любопытство! Полное и законченное любопытство, мой дорогой, ничего более! Я знаю, как прекрасно вы зарабатываете. Знаю, не в подробностях, конечно… - Он немного теряется, ступая на почву домыслов и слухов, но мгновенно берет себя в руки: - Знаю, что именно вы делаете, как куафер, но представления не имею, чего бы вам хотелось от жизни сверх того, что уже есть. Вы меня понимаете?
Я слегка сбит с толку. Мы часто разговариваем об этом с Дитой, но зачем это ему? Действительно, досужее любопытство – или что большее? После двух лет обучения мастерству после операции, я стал подозрителен, как полицейский, а практика стрижек показала, что это я еще был слишком наивен. Так же слишком, как этот господин – говорлив и навязчив.
- Секс у вас есть. Любой, во всех ныне доступных видах, как я понимаю. Теперь это вопрос желания, денег и технологий. Да, моя хорошая? – Требьен походя гладит руку своей спутницы. – Что же нужно людям, стоящим на вершине современной власти? Сколько вас, мастеров, дражайший ван Либе?
- Шестьдесят шесть. Это число неизменно. Могли бы глянуть в сети, - ворчу я в ответ. Разговор мне активно не нравится.
- Впечатления? Скорее всего, нет. Вы видите изнутри людей, вы проживаете части их жизней – куда уж больше?! Возможно, власть? Вам нужна власть?
- Над кем? – хмыкаю я в ответ. Возможно, громче, чем необходимо – официант вскидывает на меня взгляд из другого конца зала. Впрочем, ресторан небольшой, да и занято из десятка столиков всего три, он правильно делает, что наблюдает.
- Над миром! Над всем миром! – Требьен сегодня разошелся больше, чем обычно. Выпил немного или так возбужден набором чипов в силиконовой оболочке, сидящим с ним рядом? – Вы бы хотели получить полную власть над остатками цивилизации, над бывшей старушкой Европой? Здесь, несмотря на массу трудностей последних лет, осталось немало интересного.
«Трудностей…». Я снова вспоминаю воронку, оставшуюся на месте нашего дома.
Я стою на коленях, безнадежно пачкая интернатскую форму, и заглядываю через край вниз, в месиво из строительного мусора, блестящих кусков ракетной обшивки. Нелепо торчит край какой-то мебели, почти не пострадавшей в этом рукотворном аду. Заглядываю и плачу, понимая, что выжить там не смог бы никто.
Мне часто снится этот момент.
Не родители, интернат, не операция Дюваля на моем, оказавшемся подходящем по параметрам мозге, не последующее обучение мастерству, нет! Даже не прокачанные через меня тонны дерьма, которые люди считают своей жизнью, а эта безнадежная яма, в которой нет ничего живого. 
- Что вы от меня хотите, Требьен? – устало отвечаю я. – Зачем мне власть? Я – раб института, личный раб самого Дюваля. Вся моя, надеюсь, долгая и счастливая жизнь теперь заключается в стрижках. И не более того. Кстати, ваш эмоциональный фон явно не в порядке. Вы сами давно проходили процедуру?
- Но, мой драгоценный друг!.. Кто? Я сам… Я… Да, недавно.
Окьяль неожиданно широко улыбается, видя, как Требьен запинается на середине фразы. Забавно, что может насмешить дроида?
- Слабо верится. В вас заметно накопление усталости. Шлака. – Я нарочно говорю это грубоватое слово, которым мы, мастера, и обозначаем тщательно выбираемое из чужих голов накопление усталости и негатива.
- У меня нет шлака! – внезапно громко и зло отвечает Требьен, вскакивая на ноги. Упавшая на пол вилка тонко звенит, как оборвавшаяся струна. – Это оскорбительно!
- Успокойтесь, дружище, успокойтесь. Нет – так нет. Я всего лишь предположил.
Он недовольно плюхается на место и наклоняется за вилкой.
На самом деле, я тяну время. Одно из правил мастеров, о которых не стоит рассказывать операндам, заключается в том, что при подозрении на сбой последствий операции Дюваля любой мастер обязан принять меры. Внеочередная стрижка, если угодно. Вход в воспоминания как бы по аварийной лестнице и оценка ситуации изнутри. 
У обычного человека такой сбой именуется сумасшествием, лечится в закрытых заведениях терсниназином и комплексной электростимуляцией.
Я открываю на пульте нужную карту и чуть приподнимаю руку, чтобы быть ближе к лучам Требьена.
Контакт.
Что за?!..
Даже у того парня, который решил, что выполнение обязательных процедур – не для него, была совсем другая картинка. Да, багровый фон, да, скопление шлака прямо на виду, явно сжигавшее его мозг, страшная, но понятная ситуация.
Здесь всё не так.
У Требьена внутри была темнота. Жуткая клубящаяся темнота, меняющая одни оттенки черного на другие, антрацитовый блеск на матовую пустоту бархата. Сжимающаяся, пульсирующая муть, вбирающая в себя всё, щупальцами хватающая остатки моего сознания, липкая и отвратительная на вид. А еще внутри него омерзительно воняет, как от разлагающейся кучи гниющего мяса, дерьма и тухлых яиц вместе взятых.
Я почувствовал, что падаю куда-то. Попытался разорвать контакт, выпасть за пределы этого черного ужаса и вызвать помощь, пусть просто через официанта, раз с пультом что-то не то. Ничего не вышло: я падаю в черный колодец, медленно, страшно, как будто парю над бездной, опускаясь и опускаясь в неё всё глубже. Нет ни времени, ни света, ни надежды спастись.
Мне мерещится внизу та самая яма, вместо нашего старого дома на углу Житной и...
- Помогите… - шепчу я проплывающим мимо меня вверх стенам колодца. Я не чувствую ни рук, ни ног. Вообще, сомневаюсь в их наличии. Теперь «я» - всего лишь шарик не больше теннисного, спрессованное сознание излишне самонадеянного куафера. – Дита…
Тишина.
Падение, вонь и жуткая тишина депривационной камеры. Куда и зачем я полез, для чего, откуда… да… да… нет…
Кто я?
Шарик сознания тихо растворяется в ужасе происходящего, тает в безвоздушной атмосфере, пропитанной аммиаком и безысходностью. Хлопок. Или послышалось?
Нет, это всего лишь лопнули остатки меня, выплеснутые на черную стену колодца.

///////продолжение следует///////

Юрий Жуков , 27.04.2018

Печатать ! печатать / с каментами
Камрады, сайт очень нуждается в вашей помощи. Если можете, поддержите нас. Наши реквизиты вот здесь. Заранее большое вам спасибо.

Ваша помощь

ты должен быть залoгинен чтобы хуйярить камменты !


1

Веснушка, 27-04-2018 11:23:11

1

2

бомж бруевич, 27-04-2018 11:23:12

ну, перванах

3

бомж бруевич, 27-04-2018 11:23:27

сучка

4

ляксандр...ВСЕГДА,,,, 27-04-2018 11:25:34

хуя блять скока многа букофф

5

ЖеЛе, 27-04-2018 11:30:59

хуефёр брадобреевич барбершопов...

6

ЖеЛе, 27-04-2018 11:31:19

будем читать...

7

ЖеЛе, 27-04-2018 11:36:39

ого, да тут много...
тогда буду ждать и далее...

8

Сирота Казанский, 27-04-2018 11:42:30

Хуясе скока букаф, предецца аткложыть на вечер, надо на работомор хуйаить.

9

вуглускр™, 27-04-2018 12:11:49

ебать кирпич ... четадь?

10

СтарыйПёрдун, 27-04-2018 12:39:09

Тьма пала на Город(Цэ?)
И какиита буквы защемта...
Пальтцы ОЙ!

11

Скороход, 27-04-2018 12:39:44

Ебанцццо скокабукаф...

12

Юрий Жуков, 27-04-2018 12:44:38

Что-то Дмитрий Викторович погорячился с публикацией, как мне кажется... Овердохуя букв вышло, и это только начало. Ну, ладно. Кто прочитает - тот прочитает. Слежу за реакцией.

13

Скороход, 27-04-2018 12:59:16

Афтырь, конспектом давай... А то ломы читать то!!!

14

вуглускр™, 27-04-2018 12:59:51

я, блеать, с трудом осилел ... фу-уу.
чо скозадь - захватывающая тягомутина ниачом. tres bien - спецом введено? и это - ну нихуя такси стоит - 1 у.е. и это, когда квартира 1000 у.е. нистыковка.

15

вуглускр™, 27-04-2018 13:03:30

да, исчо напомнело:
- сейчас мне было видение: галатею будут звать Лоренция!
- я так и думал ...

16

вуглускр™, 27-04-2018 13:07:46

придлогаю создать бота-отсосундру женцкава пола - для атцасцывания негатива у мужского пола через мужскойц половой хуйц..
и бота-семихуя, дабы ебать женцкий пол до одурения - никакова негатива итаг не появица

а то куафёры, редикюли, тротуары, бордюры, жалюзи ... ебале мы и наполеонов свякех!

17

Юрий Жуков, 27-04-2018 13:18:10

Фпринцыпе, так всё и будет.

18

Донт Тыч, 27-04-2018 13:30:34

седьмой скролл за неделю.
а этта. сдвоенные удары барабанными палочками почти гот в децтве отрабатывал. барабанная дропь - не фтапке срать.

19

вуглускр™, 27-04-2018 13:36:55

вот ишшо хотелось моралистике добаведь, ога

* пакость :: 83,4 kb - показать
20

АЦЦКЕЙ МАНИАГ, 27-04-2018 18:24:52

Автор прочитал "Манарагу" Сорокина и подумал - а дай-ка я не хуже ебану!
Выкинул повара и воткнул парикмахера, малость перепилил антураж.
Эпигонство, имхо.
Ничего личного.

21

Юрий Жуков, 27-04-2018 19:38:33

ответ на: АЦЦКЕЙ МАНИАГ [20]

>Автор прочитал "Манарагу" Сорокина и подумал - а дай-ка я не хуже ебану!
>Выкинул повара и воткнул парикмахера, малость перепилил антураж.
>Эпигонство, имхо.
>Ничего личного.

Реально похоже? Значит, справился я, смог таки.

22

Юрий Жуков, 27-04-2018 19:46:23

А если серьёзно, то да: взял Сорокина, поменял повара на парикмахера, полностью изменил сюжет и героев, добавил чертовщинки, выкинул литературные вставки, написал своё - но, один хуй, эпигонство. Прекрасная мысль, не могу оспорить.

23

АЦЦКЕЙ МАНИАГ, 27-04-2018 20:31:08

ответ на: Юрий Жуков [22]

>А если серьёзно, то да: взял Сорокина, поменял повара на парикмахера, полностью изменил сюжет и героев, добавил чертовщинки, выкинул литературные вставки, написал своё - но, один хуй, эпигонство. Прекрасная мысль, не могу оспорить.
Экий хитрый! Хехехе
Но все равно пишы исчо

24

АЦЦКЕЙ МАНИАГ, 27-04-2018 20:33:26

ответ на: Юрий Жуков [22]

>А если серьёзно, то да: взял Сорокина, поменял повара на парикмахера, полностью изменил сюжет и героев, добавил чертовщинки, выкинул литературные вставки, написал своё - но, один хуй, эпигонство. Прекрасная мысль, не могу оспорить.
Ищщь чо
Если бы я манарагу эту сраную не читал - то твоего куафёра бы читал взахлеб
А туд бль как по ранее читанному - уже не то. А мозги главгерою будут в оконцовке перешивать?

25

АЦЦКЕЙ МАНИАГ, 27-04-2018 20:36:35

Ну типа пульт, который вместо блохъ ггггг

26

Юрий Жуков, 27-04-2018 21:29:49

Будет ли оконцовка? /философски так/ Визга много, шерсти вообще нет.

27

бомж бруевич, 28-04-2018 09:05:47

не, прости, автор, не глянулось, дочитывать не стал.

28

Хулео Еблесиаз, 29-04-2018 14:24:37

Кудафпёр?

ты должен быть залoгинен чтобы хуйярить камменты !


«Доктор (поднимает трубку): Аня, зайди-ка ко мне на минутку. Я бы хотел тебе коечто показать. Спасибо. (вешает трубку) Анну Сергеевн отличный врач и хорошо разбирается в сумасшедших пигмеях… »

1

«- Я плохая комсомолка, накажи меня, товарищ Чкалов! – закрутила ледащим задом комсомолка Фира. - Накажи меня! Накажи!
«Как её наказать, ремнём? Пинка дать?» - поразился получивший эротическое воспитание на созерцании ядрёных физкультурниц и потому неискушённый во взаимоотношениях полов Петренко. »

1

— Ебитесь в рот. Ваш Удав

Оригинальная идея, авторские права: © 2000-2018 Удафф
Административная и финансовая поддержка
Тех. поддержка: Proforg