1
СЕКС ВИДЕО
Этот ресурс создан для настоящих падонков. Те, кому не нравятся слова ХУЙ и ПИЗДА, могут идти нахуй. Остальные пруцца!

Интеграция

  1. Читай
  2. Креативы
 
(Integration) - процесс, с помощью которого части соединяются в целое; на личностном уровне состояние организма, когда все составляющие элементы индивида, его черты или качества действуют согласованно как единое целое.


***

Колёса трамвая выдавливали грязно-ржавую жижу из колеи рельс. Меланхоличные трамвайные звонки, казалось, с натугом разрывали свинцовую хмурь упавшей серой пелены, пробиваясь отголосками через вязкий и плотный туман.

Егорча щелчком отстрелил смятый окурок в направлении урны. Не попал. Отскочив от стенки, хабарик срикошетил прямиком на лоснящуюся блеском брючину. Идущего скорым шагом крупного мужчины.

Не дожидаясь очевидного, Егорча припустил через мостовую, осклизаясь на трамвайных путях стоптанными башмаками, обогнул пару чёрных джипов, окончательно разъехался ногами по брусчатке и крепко приложился головой об колодезный люк. С искрами из глаз. Как в сказке.

***

Вздрогнув, Егорча очнулся из кошмара в явь. Над головой привычно нависал дощатый потолок с набитыми мхом пазами. Доска пятидесятка, уложена плотно. Поверх мха для пущего тепла слой мелкого песка сантиметров в двадцать.

Однако, заметно повыветрило за ночь. Избушка старая, просела со временем. Вон, и дверь уже, шоркает об косяк, напоминает о себе.
Пора, пожалуй, и подтопить. Под утро самое то. Для сугреву.

В печи была хитрость. Специально сотворённая. Обычная плита с отсеком для готовки и духовкой. Духовка за давностью лет выгорела и служила добавочным коленом под тягу. Хитрость заключалась в том, что перед тем как запалить поленья в основной топке, следовало, приподняв кольца над духовкой, просунуть свёрток бересты прямиком под трубу. Только в том разе пламя, загудев, уходило из топки через духовку в самый низ печи, вырываясь искрами после в высоко выпущенную трубу над крышей.

Егорча привычно подпалил берестяной свёрток, скоро подсунул его под трубу и тут же запалил лучиной расщеплённый смоляк в топке. Уже через пять минут изба освещалась всполохами пламени из чуть приоткрытой дверцы, а завываниям ветра снаружи вторило уютное гудение печурки. За окном рваными кусками стелился предрассветный туман, обволакивая склонившиеся книзу тяжёлые еловые лапы.

Место было глухое. Из-за обилия поваленных штормовыми ветрами с озера вековых елей остров назывался «Медвежий» или «Кархусаари». «Кархушуари» на местном диалекте. На зиму под вывороченными корнями укладывались на спячку медведи. Отсюда и название. Одна, а то и две берлоги каждый год. Медведей били местные. Обычно в январе, феврале по озеру приезжали на буранах к заранее выведанным берлогам. Били с «калашей», вовремя выкупленных у ушлых прапоров с расформированной семь лет назад погранцовской части.

Весной, бывало, местные загоняли по насту лосей, наполняя лес треском буранов и отрывистыми хлопками карабинных выстрелов. Видимо благодаря этим промыслам, да и тому, что места были глухие, дикие, наведывались по льду на остров и волки, привлечённые запахами свежей крови.

Егорча, убаюканный теплом, заново задремал. За окном слоились предутренние сумерки.

***

Очередной сон, невнятный, сквозь дрёму. Егорча, в то время ещё Егор Балазейкин, менеджер отдела оптовых продаж, нервничает, суетливо вертится в ожидании. С обратным откатом обычно всегда так. Сидишь, втихую высчитываешь проценты, выходишь из офиса договариваться со снабженцем по мобиле. Потом обоснование демпинга, служебная записка в отдел безопасности и финансового контроля. Подписи, визы, накладные, расчётные листы. И долгожданный делёж обычно где-нибудь возле метро.

Новый заместитель начальника отдела копал под Егора давно.  Так глупо попасться на отчётности. Кто же мог знать, что откатные схемы с недавних пор фиксировались в экселевском файле отдельно от всех менеджеров. Погорел Егор Балазейкин на банальной жадности, оборзев в снижении процентной наценки. И вот он, «ковёр», после контрольного мониторинга переданных клиентов.

Начальник службы безопасности Тихомиров Павел Сергеевич. Замначальника отдела оптовых продаж Соболев Александр Сергеевич. Коммерческий директор Степунов Борис Фёдорович. Сидят в переговорной. Перед ними стоит Егор.

- Триста тысяч, Егор, возмещать будешь налом, лично Павлу Сергеевичу под приходные ордера. Мы не звери, поэтому сроку тебе две недели. Трудовая пока у нас. По какой статье будешь уволен, решит генеральный.
- Я, Борис Фёдорович, это ошибка какая-то, правда. Они действительно всегда по бонусам работали, ещё с прошлого года.
- Егор, они-то работали. Ты только уже десять минут не можешь нам объяснить, почему эти бонусы выросли в два раза за последние три месяца. При том, что объёмы отгрузок те же, контактные лица те же. А контрольный звонок начальнику отдела снабжения с подачи Александра Сергеевича выявил, что твои же клиенты и не подозревают об изменении схемы бонусирования. Нам это как понимать, Егор?

Руки липкие. И, кажется, совсем некуда их деть. Кровь шумно, осязаемыми толчками стучит в голове.

***

Егорча, вздрогнув, очнулся, смахнул со лба липкую паутину испарины. Откинул бушлат, неторопливо слез с нар. Поставил чёрный от копоти чайник на печь. Надо будет натаскать ещё дров в избу под нары из-под навеса сегодня. Пусть сохнут. Дожди зачастили. Промозгло. Сыро.

Ночью опять приходила рысь. Егорча выглянул в запотевшее окно, протёр рукавом мутное стекло. Так и есть, вон миска на чурочке у костровища. С вечера была полна щучьих костей, ныне пуста.

Наведывалась рысь примерно раз в неделю. Обходила избушку, запрыгивала на чердак и, мягко ступая, укладывалась в дальнем углу под настилом крыши. Егорча сушил там сети от дождя и, залезая, видел аккуратную цепочку следов. Наверно стойкий запах рыбы от сетей и привлекал рысь. Судя по глубоко вдавленным отпечаткам, она была крупная. Егорча так ни разу и не видел её, только слышал едва уловимые шорохи иногда ночью. Рысь его не боялась.

Егорча вышел наружу, зябко ёжась, помочился за углом. Отчего-то постоял с минуту, прислонившись к замшелому срубу. Смотрел, как пенится, пузырится во мху конденсат его ночных кошмаров, стелясь понизу тёплым паром.

Небо сквозь ели было отчётливо близким, нависало серой пеленой, давило беспросветностью.

Егорча вернулся в избу, плотно прикрыл за собой дверь. Чайник чуть слышно шумел на печке. Пора чифирять. Алюминиевую кружку чёрно-маслянистого чая брать можно только через рукав. Нагревается моментально. Заваривал Егорча прямо в чайнике, добавляя брусничного и черничного листа. Умостившись на деревянном скрипучем табурете, задумчиво потягивал, шумно прихлёбывал, обжигаясь, через край. Вспоминал былое «чифирянье».

***

Бухал коммерческий отдел остервенело и ежедневно. Но с филигранной чёткостью сохраняя тонкую грань между «осадком» и «прухой». Егор Балазейкин числился надёжным ходоком и каждый день примерно в двенадцать совершал прогулку до ближайшего магазина за коньяком. Пили все. Несмотря на то, что внутренний контроль и распорядок подобного не предусматривал категорически.

Коллеги Егора, да и он сам, именовались специалистами. На самом деле все они оставались типичными менеджерами, но в рамках иерархии имели большие привилегии, нежели офисные операционисты. Бухло для коммерческого отдела было сродни ежедневной дозе допинга. Вязь телефонных разговоров, превращающих их отдел в гудящий пчелиный улей с самого утра, требовала, как им казалось, соответствующего стимулирования.

В рамках отдела осуществлялось это по негласной внутренней солидарности посредством систематических возлияний. Стойкое амбре предусмотрительно сбивалось туалетной водой, помещение постоянно проветривалось. Готовность к внеплановым совещаниям поддерживалась наличием на столах специалистов остро-мятной жвачки.

У некоторых в ящиках столов хранились пакетики модного «спайса». На нём Егор и погорел.

Как правило, втихую потрошилась обычная сигарета на лист А4. Фильтр обрезается почти целиком, чтобы осталась тонкая формальная стенка. После три четверти зелёных ошмётков «спайса» вперемешку с четвертью табака. По возможности максимально плотно утрамбовать. С опаской в туалете задуть в несколько глубоких затягов.

Вот после подобных манипуляций и был вызван Егор Балазейкин к генеральному на экстренное совещание. К тому времени в Егоре уже уютно покоились триста грамм коньяка и пара пол-литровых банок джин-тоника. Совещание было кратким и конструктивным. В ответ на невнятные попытки Егора сформулировать хоть что-то членораздельное и по существу генеральный, Даниил Владимирович лишь криво усмехнулся.

- Егор, вот только честно, пьяный?
- Есть немного, Даниил Владимирович.
- С чего так?
- Случайность, Даниил Владимирович.
- А что зелёный-то такой, Егор?
- Не знаю.
- Ладно. Достали вы меня уже. Завтра станешь показательным прецедентом.

Прецедент запомнился коллегам Егора надолго. И надолго отвратил коммерческий отдел от ежедневного желания балансировать «на грани». Вот только к Егору это уже не имело никакого отношения. В тот день Егор покинул офис с растерянной непонимающей улыбкой на лице.

***

Егорча тихо сам себе улыбнулся и отставил пустую кружку на край стола. Сперва выбрать сети. Пока сохнут, вычистить рыбу. После можно будет отнести нехитрую посуду на берег, отмыть песком. Кружка, миска с ложкой, котелок да маленькая сковородка с гнутой ручкой.

«К обеду, пожалуй, разговеется» - думал Егорча, бредя чуть заметной тропкой к берегу, где была надёжно укрыта в корневище вывороченной сосны его лодка.

Самое сложное по осени было выбирать сеть на том же ветре. Особливо, если он усиливался к утру. Ставить одному, как и снимать, Егорча приноровился. Даже если ветер сменялся, всё равно аккуратно тянул лёгкую лодку за сетью, плавно, без рывков выбирая метр за метром. Да и ставил по хорошим местам, без коряг и ям. Хуже было если ветер тот же, а снимать следовало предельно быстро, пока не закрутило лодку поверху, сворачивая сеть в верёвочный жгут. Пока пропустит, развернув, пару раз под днищем, потом часа три переворачиваешь, перекидываешь кольца с руки на руку, обходя вешала.

Разбирать сети время по-большому счёту было. Жаль было упущенных горбатых судаков и стремительных серебристых лососей, пока вместо того, чтоб аккуратно окутывать их мешком, приходилось попусту вертеться, выбирая скомканную сеть.

Егорча столкнул лодку, тихо, на вёслах, пошёл в проливы. Там и ставил сети, не более трёх штук за раз, в укромных безветренных заливах. Мелочь шла на уху, крупняк на печево, либо на засол.

Вскоре встанет озеро тонким хрупким ноябрьским льдом. Это самое сложное время для Егорчи. Летом моторкой до ближайшей деревни полчаса ходу. Зимой на лыжах часа три по озеру. Осенью, пока вставал зимний лёд, Егорча отсиживался на острове, потребляя запасы и промышляя охотой на отъевшихся за лето глухарей и рябчиков. Брать их можно было только выдержкой и терпением, благо время позволяло. Заветные высокие суки на соснах Егорча знал наперечёт. Оставалось только сподобиться пролежать часов пять кряду недвижимо с ружьём наизготовку. Это тебе не весна, когда глухарь, токуя, ничего не слышит вокруг, окромя собственного забвенного клёкота. По весне только ступай постепенно ближе и ближе, хоронясь за стволами, приноравливаясь промеж веток, ловить на мушку, сдерживать азартное дыхание.

***

Азарт сделки Егором Балазейкиным был на самом деле прочувствован в полной мере и по-настоящему. Это совсем не то, когда ты проворачиваешь миллионный контракт на радость своим работодателям. Тут иное.

Спустя некоторое время после увольнения за залёт по откатам Егор совершил техничный подгон по своим старым завязкам. Он знал, кому передали его клиентскую базу. Знал схемы бонусирования и ответственных контактных лиц. От имени левого юрлица Егор технично склонил потенциального клиента на свою сторону, заведомо опустившись в откате на нереальные на рынке условия. Откат отдавать он не собирался. Отгрузка, впрочем, прошла вполне официально, по фактурам всё сходилось, все печати были проставлены. Полтора миллиона рублей отката Егор обналичил через серую контору в свой карман за вычетом десяти полагающихся процентов, сменил номер телефона и думать забыл о возможных последствиях.

Последствия всплыли через пару месяцев, когда Егора вечером встретили у парадного хмуролицые субъекты, сославшись на данные некогда обязательства.

Когда Егора выписывали из больницы спустя полтора месяца, он ждал очередного визита «гостей», но обошлось. То ли у «обрящивших» появились более предметные интересы, то ли о нём попросту забыли. Егор не стал испытывать судьбу и, наскоро сложив в сумку приятные наощупь пухлые, тугие пачки дензнаков, отбыл в неотягощённые мирской суетой пространства.

Так он оказался на острове.

***

Остров горбатился плотной стеной тёмного елового леса. В заливе было спокойно. Лёгкая рябь чуть плескала в борта лодки.

Егорча медленно выбирал сеть. «Сороковка» по каменистой углубине обычно давала пять-шесть хороших сигов. Тяжёлый сиг обычно лишь чуть впутается мягкими жабрами, нахватает ячею в пасть. Даже когда тащишь его в лодку, чаще висит безвольно. Это тебе не щука или судак, которые бурунами вспенивают воду в отчаянном рывке. Их и чувствуешь заранее, только подтягивая сеть, которая сразу ощутимо дёргается в руках.

Тщательно выпотрошенного и промытого в студёной воде сига Егорча обильно солил изнутри и сверху, укладывал слоями в деревянную небольшую кадушку. Такую засолку есть можно было уже спустя неделю, прямо так, сырой. Называется у местных «шилакка». Национальное карельское блюдо. Кадушку Егорча хранил надёжно укрытой в специальной яме, в сенях, на холоде. Деревянную крышку сверху прикрывал тяжёлым чурбаном от непрошенных гостей.

Однако, день впереди. Размеренный в своём спокойствии, с чередой неторопливых обстоятельных дел. Егорча причалил, вынес сети на вешала. Затянул, как следует, укрыл лодку. Изба стояла метрах в пятидесяти от берега, но густой ельник надёжно укрывал её от стороннего глаза. Не то, что с озера, даже стоя на песчаном берегу ни за что не увидеть. Еле заметная тропка терялась в зарослях черничного куста, чуть уловимо стелилась, петляла между елей.

Улов обещал плотную уху на обед. Оставалось и на вечернюю жарёху. Егорча вычистил рыбу, перебрал сети. Взял ружьишко, неспеша добрёл на северную оконечность острова. Каменистый мыс полого уходил под воду, изогнувшись, подобно горбатой спине неведомого гада.

***

- Гад, ты Егор! Слышишь? Гад ползучий.

Егор устало вздохнул в сторону и посмотрел на Вику. У неё подрагивали губы и чуть дёргался левый глаз. «Кто бы мог подумать, что такая истеричка» - мысли текли вяло и отвлечённо. Егору совершенно не нужны были эти запоздалые разговоры, но и какое-то внутреннее чувство того, что связывало их эти три месяца, не позволяло вот так просто развернуться и уйти.

- Почему было сразу не сказать, Егор? А?
- Тебе какая разница по-большому счёту, Вик? Я что-то обещал тебе разве с самого начала?
- Ты тварь, Егор. Я же верила тебе. Я к тебе привыкла, понимаешь ты это?
- Послушай, Вика. Наши с тобой отношения ни к чему ни одного из нас не обязывали. И, по-моему, это было ясно с самого начала, не так ли? То, что в твоём представлении что-то со временем изменилось, не подразумевает моей вины. И я не хочу об этом говорить в таком ключе.
- Ты от меня скрыл, Егор. Скрыл то, что ты женат. – Вика как-то неожиданно успокоилась и взглянула на Егора с холодным отвращением. – Ты поступил как типичный ублюдок. И мне очень жаль от того, что мне с тобой было действительно хорошо. И от того, что я тебе по-настоящему, понимаешь, по-настоящему верила. И искренне верила в то, что у нас с тобой всё получится.
- Думай, как знаешь. – Егору показалось, что утомительный ненужный ему разговор подошёл к завершению. Он почти готов был развернуться и уйти из жизни Вики навсегда. Без последнего «прости».

Вика вытянула руки и изо всей силы толкнула Егора в грудь. От неожиданности Егор неуклюже завалился назад, взмахнув руками, а Вика ощутимо пнула его в голень, резко повернулась и пошла.

«Истеричка. Да и хрен с ней» - Егор потёр саднящую ногу. «Развязался» - подумалось ему с облегчением. Нельзя сказать, что подобные ситуации заставляли его переживать. Возможно, минутный осадок, но не более. Эту толстокожесть Егор воспитывал в себе давно и вполне сознательно. Для лёгкого, как ему казалось, и рационального отношения к жизни.

В некоторой степени этому способствовала и специфика профессиональной деятельности Егора. Ежедневное телефонное общение с потенциальными клиентами, периодические срывы поставок, рекламации и прочие сопутствующие моменты трудовых будней среднестатистического менеджера отдела оптовых продаж подразумевали наличие определённой стрессоустойчивости. Которую Егор успешно делегировал и в сферу лично-интимной жизни.

Несмотря на ровный и внешне стабильный брак с Соней, «права на лево», как говаривал Егор в мужском кругу коллег, у него никто не отнимал. Историй, подобных их с Викой краткосрочным отношениям, у Егора было немало. Особого смысла в них он не видел, но и не считал нужным отказываться от естественного развития событий.

Егор даже находил некое удовлетворение от выражения лица очередной своей жертвы в момент кульминации отношений. Отчего-то ему казалось, что все они одинаковы и напоминают рыбу, вытащенную на берег с вытаращенными глазами и хлопающую ртом.

***

Егорча аккуратно закидывал в котелок первую партию рыбы на тройную. Днём он кашеварил на костровище около избы, колотые дрова для печки следовало беречь, да и топить днём смысла не было.

Перво-наперво отваривал мелочёвку для навара, сбрасывал рыбу в миску и складывал на второй круг пару-тройку крупных окуней. Хорошие куски судака, если попадался с утра, Егорча оставлял напоследок. Остальное жарил вечером уже на печи, в сковороде. Хотя позволял себе такое гурманство редко. Это для души скорее. Сидеть подле костра на корточках, помешивать в котелке подвязанной на оструганную палочку ложкой. Щуриться от дыма, всматриваясь слезящимися глазами, как нервно и жадно облизывают языки пламени чёрные бока закопчённого котелка.

Зимой для рыбного промысла оставались только самоловки. Не имея ледоруба, оберегал их Егорча ещё с ноября, поставив по тёмному осеннему льду и ежедневно откапывая и подрубая кромки полыньи всю зиму. За большую удачу считалось вытащить соплистого, склизкого налима с руку толщиной. В остальные дни бывало, приходилось и по неделе перебиваться крупами и тушёнкой, что запасал Егорча загодя, совершая редкие походы в деревню. На это уходил обычно целый день, пока обернёшься туда и обратно. Там же когда-то и было куплено старенькое ружьишко с моторкой у одного из местных дедков.

Егорча спустил рукав на ладонь и подхватил дужку котелка. Аккуратно и быстро сняв с поперечины, унёс в избу. Как-то он подметил интересную особенность. Когда он готовил себе еду на острове, чувство голода, казалось, нарастало в процессе и достигало своего апогея как раз к тому моменту, как Егорча усаживался на скрипучий табурет в избушке с ложкой в руке. В то время как ранее, в их с Соней семейную бытность, всё было наоборот, пока сваришь, уже и есть как-то не особо хочется.

***

Соня ушла от Егора утром. Он так ничего и не понял поначалу. Осознание произошедшего приходило уже потом, какими-то отрывочными картинами. А сам тот разговор казался Егору нелепым вычурным фарсом, словно и не имеющим к нему самому отношения.

- Егор, я ухожу от тебя, извини.
- Что Соня? Не понял.
- Я люблю другого, Егор. Я не могу с тобой жить.
- Как?
- Я долго не говорила тебе.  Может я и виновата в этом, но быть с тобой дальше у меня не получится. Я не требую от тебя ничего, но прошу только об одном – не препятствовать подаче документов на развод. Хорошо?
- Откуда, Сонь? Кто это? Как давно?
- Это моя первая любовь, Егор. Правда, прости, но так бывает. Мне не хотелось бы тебя травмировать подробностями. Давай постараемся оставить частности в стороне и решить всё просто и быстро.
- Я не понимаю, Соня. Что не так?
- Всё так, Егор. Просто так бывает. И возврата к «нам» не будет. Я совершенно другая уже. И не вижу причин скрывать это и делать друг друга несчастными. Я очень хочу, чтоб у тебя всё было хорошо. Искренне тебе этого желаю.
- Сонь, это всё, знаешь. Так не бывает. Как такое могло случиться, Соня?
- Егор, я тебя умоляю. Не надо сцен. Я всё для себя решила и очень прошу отнестись тебя к этому с пониманием. Я собираю сегодня вещи и ухожу. Не надо меня провожать и выслеживать. У меня будет другой номер телефона. Я подам документы на развод и после тебе позвоню, когда потребуется твоё участие. И, пожалуйста, не спрашивай меня ни о чём. Так будет легче. И для тебя, и для меня.

Это было утро субботы. После того, как за Соней захлопнулась дверь, Егор просидел до темноты, уставившись невидящим взглядом в никуда. На столике в прихожей осталась лежать её связка ключей с детским брелоком в виде розового улыбающегося слонёнка.

***

Розовый слонёнок долго был одним из самых навязчивых ночных кошмаров. Вытягивая хобот, он тянулся к Егорче, глумливо усмехался и беспрерывно пялился наглыми немигающими глазами. И всё это происходило в будто бы осязаемой гнетущей тишине, которая, казалось, вливалась в уши тягучим вязким потоком. Егорча просыпался с беззвучным криком, раскидывал в стороны бушлат и старое ватное одеяло и некоторое время сидел на нарах, вслушиваясь в тишину.

А вокруг действительно была тишина. Егорча успокаивался, окидывал взглядом бревенчатые стены, останавливался на мутном пятне окна и укладывался заново. Эта непривычная по первости, мертвецкая тишина словно проникала и в самого Егорчу, окутывая его защитной пеленой, вовлекая полноправной частицей в окружающее безмолвие.

Погода менялась с характерной для этих мест непредсказуемостью. Если вечер, бывало, утопал в невесомости абсолютного беззвучия, то наутро Егорча не раз просыпался под гудение ветра в кронах и шум прибоя, отчётливо доносившийся с побережья.

Егорча согревал нутро терпким крепким чаем и отправлялся на берег. Проверял вытащенную с вечера лодку. Покрытые белыми бурунами крутые волны остервенело штурмовали остров, разбиваясь белыми брызгами на мысах и раскатываясь белой шипящей полосой по пологому песчаному мелководью.

В такую погоду, ей-богу, славно было бы неспешно, со смаком пить горькую, слушая уютное потрескивание сосновых поленьев в печи. Цеплять бы ещё вдогон хрусткую квашеную капусту и сочно вгрызаться зубами в тугие малосольные.

***

После ухода Сони Егор пропил ровно месяц. Деньги, которые он занимал у всех подряд, Егор отдавать не собирался. Не было смысла дорожить хоть кем-то. И, тем более, дорожить собой. Всё, окружающее Егора, слилось в размытую полосу пробегающего перед пьяным взором чужого холодного мира. Воспоминания тех дней, рваными кусками вихрились в воспалённом сознании, никак не складываясь в мозаику хоть какой-то хронологии.

Видимо, в один из таких дней Егор как раз и оказался на углу набережной Карповки и Петропавловской. Стылый осенний ветер выдувал остатки тепла, задирал полы незастёгивающейся куртки. Егора трясло с утра. У кого взять денег сегодня он ещё не придумал.

Наблюдая за проезжающими трамваями, Егор докуривал последнюю из пачки и думал отчего-то, что он сродни этой жиже, выплёскивающейся из рельс под колёсами. Будто бы город выдавливал его из себя. Как ненужную ржавую грязь, хлюпающую брызгами.

К тому моменту, когда ему удалось выпасть из запоя в окружающую действительность, отношения с хозяйкой квартиры оказались безнадёжно испорченными. Испитый, одутловатый Егор наскоро сменил квартиру на комнату в коммуналке, истратил последние деньги на переезд и холостяцкое обустройство и занялся поиском работы. Предыдущая, понятное дело, была бесповоротно утрачена. Егор не помнил, когда и как была заблокирована его симка, да и по большому счёту был рад этому. За расчётом он не поехал.

Рентабельность ценообразования, тщательно им скрываемая в угоду своих серых схем работы с поставщиками и, явно всплывшая на поверхность пред очи руководства за время его отсутствия, однозначно свидетельствовала бы не в пользу Егора.

Это в полной мере подтвердила случайная встреча с Витькой Коротниковым. Витька работал в отделе комплектации, пересекались они с Егором по работе редко, но, как говорится, поддерживали ровные отношения.

- О, Егорыч, здорово. – Витька широко искренне улыбнулся и протянул руку.
- Здорово, Вить.
- Ты в курсе, что у нас по поводу тебя творится, не? Тебя служба безопасности разыскивает везде, где только можно. Телефон тебе оборвали. Труба отключена, по домашнему говорят типа «не проживает такой». Собирали все отделы у коммерческого, говорят схемы вскрылись и недостачи.
- Да ладно, Витёк. – вяло улыбнулся Егор. – Бывает. Спасибо конечно.
- Наши-то тоже ничего о тебе не знают. Никто не в курсах, что ты, где ты. Но ты смотри.
- Ага, я смотрю. Ты сам-то как?
- Да всё ровно, как обычно. Дела, текучка.
- Ты не говори никому из наших, Вить, что видел меня, ладно? Так уж на всякий случай.
- Да не вопрос, Егор. Мне-то фиолетово по-большому счёту. Ты что сейчас, где?
- В свободном полёте.
- Ясно. В семье-то нормально?
- Нормально. Ну, бывай Витёк, удачи тебе.
- Давай.

***

Вспоминая долгими одинокими вечерами на острове всех тех, кто его раньше окружал, Егорча с удивлением отмечал, что не находит в своём сердце ни малейшего отклика, похожего на сожаление по утраченному. Вся эта людская толпа, проплывшая когда-то безликим смазанным потоком мимо, не оставила ни одной значимой зарубины в памяти Егорчи.

В то же время остров создавал вполне ощутимое состояние умиротворения и единения. Егорче казалось, что он полноправный компонент какого-то закрытого сообщества. Возможно, так представлялся ему его остров. Выхаживая побережья и пересекая лесистые взгорки, Егорча полнился мыслью, что он здесь свой. На самом деле так наверно и было. Участие Егорчи в жизни острова протекало незаметным присутствием. Тонкие дымки сушняка над крышей избы вечерами, редкие выстрелы для пропитания, обсыпанная чешуёй хвоя под вешалами.

Егорча заготавливал дрова. После сытного обеда время для плодотворного труда было самое то. Кряжистые смоляки Егорча выборочно валил в центре острова. Чурки шли на поленья для печи, порубленную мелочёвку Егорча складировал под навес, используя после в костёр для дневной готовки.

Самое сложное заключалось в транспортировке. Таскать дрова приходилось большей частью на себе. Егорча был даже счастлив ощущать наутро приятную ломоту в натруженных плечах и руках. Ощущение пробегающих импульсов. Ощущение силы. Той, которой недоставало тогда.

***

Егор возвращался реально навеселе. Начали в офисе после шести с шампанского. По случаю дня рождения. После текила, как положено. С солью с тыльной стороны ладони. Лимон. Виски, коньяк, водка, бальзам. Догнавшись пивом с попутного ларька, Егор неровным шагом двигался к метро, петляя кривыми подворотнями Петроградской стороны. За одним из углов его настиг «момент истины».

- Чувак, чо, закурить-то есть, а?
- Не вопрос, ребят. – Егор протянул раскрытую пачку.

Запомнил он только первый сокрушительный удар в нос. Потом, видимо, Егора долго пинали. Когда он очнулся, лёжа около воняющей застарелой мочой стены, долго не мог подняться. С носа капало на рубашку, куртки не было. Карманы были пусты.

Пожалуй, несколько странно, но именно в тот самый момент, когда Егор стоял, шатаясь и придерживаясь рукой за стену, пытаясь остановить обильные, густые, бурые капли из разбитого носа, он вспомнил события десятилетней давности. В то лето Егор отдыхал у дальних родственников, в глухой деревне. Коротая вечера с местными девчонками и полузабытыми друзьями детства, Егор упивался разными номерами отечественной «Балтики» вперемешку, не гнушаясь убойной и модной в то время «девяткой».

В один из таких вечеров, тусуя на заднем крыльце деревенского магазина с привычной компанией, Егор заприметил одинокого «бича», копающегося в близлежащей помойке. Это был дед лет шестидесяти, аккуратно промышлявший по посёлку сбором бутылок, бесхозного металлолома и прочей требухи. Основной капитал дед Евсей делал на зиму на летнем сборе ягод для финнов, но Егор об этом не знал. Бравируя столичным пренебрежением к так называемым отбросам общества, Егор запустил очередную пустую бутылку из-под пива с навесом в угрюмо согнутую спину «бича» Евсея.

Попал, однако же, в голову. Малолетки, с хмельным восторгом наблюдавшие за перформансом, тихо ахнули. Порожняя бутылка, отскочив от головы деда Евсея, звякнула о камень и откатилась в сторону. Егор тихо, внутренне выдохнул и расправил поникшие было плечи. Евсей же истово перекрестился на затянутые осенними облаками небеса и, подхватив свою видавшие виды коляску, направился к группе молодёжи, восседавшей на заднем крыльце магазина.

- Егор, ты что? – шептала ему полногрудая Настя. – Ты же убить его мог.
- Нормально всё, Настён. – отмахнулся воспрявший Егор, открывая очередную пива.

Ему явно нравилось, что Настя считает его «своим», ревностно оберегая от прочих заигрываний со стороны возможных соперниц. Все медляки в сельском клубе для Егора были надёжно забронированы Настей, которая явно умело манипулировала своими юными упругими прелестями и прозрачными полунамёками о готовности к «тому самому».

Тем временем Евсей подтянул свою двухколёсную, набитую отребьем, развалюху к кучке молодёжи и, ни к кому конкретно не обращаясь, вопросил:

- Во как, двинуло-то, ребят, а? Как с неба будто?
- Да уж, дед. – ответил Егор, паскудно ухмыляясь.
- Я-то думаю, как так можно ли. – продолжал Евсей.
- Тут дед дело такое. Не знаешь, где найдёшь, как говорится. – сказал Егор.
- Неисповедимы пути Господни. – ответил дед Евсей и, ухватив крепче ручку тележки и сдвинув засаленный картуз на затылок, двинул мимо.

- Ну, Егор. – сказала Настя.
- Да чо нам, кабанам. – Егор игриво притянул подружку к себе.

Такой вот случай вспомнился Егору. И отчего-то ему было действительно жалко одинокого деда Евсея именно сейчас, а не тогда.

***

Егорча не тяготился своей одинокостью. Даже скорее сознательно избегал нечастых встреч с местными. Летом бывали ещё залётные туристы. И наши, и финны-байдарочники. Ставили свои палаточные бивуаки, жгли яркие ночные костры.

Егорча, бывало, наблюдал за ними из укромных, хорошо известных ему мест. Ловил обрывки разговоров, жадно хватал взглядом обнажённые фрагменты тел редких туристок. Осторожно отгонял прилипчивую мошкару, щурился сквозь густую листву.

После того, как уезжали непрошеные гости, Егорча внимательно осматривал место стоянки. Тщательно закапывал неубранные остатки мусора, брезгливо посматривал в сторону импровизированных ям-туалетов.

Управившись ближе к вечеру с очередной сухостоиной, Егорча счёл, что на сегодня с дровами достаточно. Подхватил в сенях белое пластиковое ведёрко на десять литров, неспешно отправился на берег за водой.

Озеро хмурилось, вечерея. Средней силы волна окатывала прибрежную гальку, пенясь и пришёптывая. Дальние берега уже скрывались в предвечерних сумерках, и оттого остров казался Егорче ещё более замкнутым обособленным миром, приютившим его и укрывшим от мира другого, внешнего и чужого.

Егорча зашёл в воду, уберегаясь набрать в сапоги через край, наскоро разогнал прибрежную муть, зачерпнул. Песчинок, что поднимаются волной со дна, не избежать, но это ладно. В ведре осядут. Ощутимо задувало. Воротник хлестал по щеке с наветренной стороны.

Отчего-то подумалось, что он сам, вроде такой песчинки, был кидаем волнами из стороны в сторону, пока не осел на своём тихом уютном дне, укрывшись от мирских непогод.

Егорча постоял ещё чуток на берегу, повернулся и скрылся в густом подлеске прибрежья.

***

Прошло два года размеренной жизни Егорчи на острове после того, как он волею судеб оказался выброшенным из привычного городского окружения. Скорее, привычной уже стала жизнь нынешняя. Неторопливый быт отшельника со временем был отлажен Егорчей до сезонности. Пробами и ошибками, но Егорча уже знал, когда уделить время заготовке припасов на зиму, а когда наоборот лучше отсиживаться возле печи, пережидая суровые непогоды. Летом Егорча валил сушняк, запасая дрова на долгую зиму, осенью промысловил сетями рыбу.

Городские воспоминания по-прежнему врывались во снах, но уже реже и не так болезненно, как поначалу. Уже не приходилось по нескольку раз за ночь просыпаться с криком в холодном поту, упираясь взглядом в низкий дощатый потолок. Хотя Егорча до сих пор помнил первые полгода жизни на острове, когда каждая ночь сквозь тревожный отрывистый сон обволакивалась липким ужасом кошмаров. Хуже всего было не от потерь, повторяющихся во снах. Больнее было от собственных ощущений, заново возвращающихся ситуаций.

***

В тот вечер генеральный директор, пребывая в благостном расположении духа, сделал Егору неожиданный презент.

- Ты у нас, Егор, всё больше и больше по встречам ездишь разного уровня. Я тут подумал, что представительский портфель тебе как раз и не помешает. Вот держи-ка. Это настоящий «Монблан». С таким не стыдно в любую дверь, что называется зайти.
- Ох, спасибо, Даниил Владимирович. Действительно шикарная вещь.
- Вот-вот. Тут места как раз и для бумаг, и для ноута.
- Да. Спасибо Вам, Даниил Владимирович.
- На здоровье, Егор. Владей и добивайся новых успехов на благо компании.

Вечером Егор действительно отправился домой с ноутбуком в портфеле. Имело смысл подбить отчётность к итоговому ежегодному совещанию, а для этого требовалось перелопатить, что называется, кучу цифр. В метро, несмотря на поздний час, было людно, и Егор привычно притулился возле скамейки у самых дверей.

Через две станции в вагон ввалилась шумная разномастная компания. И, конечно, нетрезвая. Егор, как правило, старался избегать такого соседства, однако демонстративно переходить на другое место в этот раз отчего-то не решился. Кроме трёх девчонок лет семнадцати в этой команде, как ни странно, оказались несколько молодых людей, которых никоим образом нельзя было отнести к одной компании. Среди них присутствовала пара представителей типичного дворового быдла в спортивных костюмах с бритыми головами и явный мажор рэперского пошива, в неизменных широких штанах и кепке с длинным козырьком.

За шумом электрички Егор так и не уловил, отчего и когда беседа его попутчиков переросла в явно агрессивную, однако события развивались стремительно. Прямо перед носом у Егора. Один из представителей «гопоты» прямо посередине перегона казалось бы ни с того ни с сего нанёс несколько молниеносных ударов в лицо рэперу в кепке.

Никто из рядом стоящих пассажиров даже не успел как-то среагировать. А скорее и не особо стремился. Кровь с разбитого носа тут же, ещё во время серии последующих ударов, брызнула на белую рэперовскую толстовку и на «Монблан». Егор, очнувшись от лёгкой задумчивости, предпринял поспешную попытку ретироваться, и тут же получил увесистым ботинком в зад.

- Ты-то куда, лошара? – кричало вслед разбушевавшееся быдло. – Быстро сюда, ссыкло, ща тоже выхватишь.

Егор, не оглядываясь, протиснулся между двумя дородными гражданками, полнясь надеждой, что они своими телесами хоть на время задержат преследователя, дав Егору выскочить на следующей станции. Тем временем, остальные участники этой компании кое-как ухватили разбушевавшегося товарища за одежду, не дав ему отоварить ещё кого-нибудь, кто попадётся под руку. Рэпер в кепке непонимающе стоял у вагонных дверей, склонив голову и капая крупными алыми каплями прямо на пол.

Компания вышла на следующей станции. Егор подавленно стоял остаток пути среди пассажиров и старался незаметно оттереть след от ботинка у себя на брюках. И кровь на портфеле. Глаз он не поднимал. Ему было стыдно за себя.

***

Раз в год Егорче приходилось основательно править избушку. В своё время подсказал ему её тот самый дед, у которого Егорча после побега из города приобрёл самое необходимое для своей жизни на острове, включая моторку, снасти и ружьё.

- Смотри, парень. Дело твоё, дело молодое. – сказал Егорче дед тогда, в первый раз. -  У каждого в жизни бывает, что бросить всё хочется. Мне-то неведомо от кого и от чего ты бежишь. Заимку прибереги уж, присмотри. Я по возрасту давно тудой не езжу, хотя места вокруг на рыбу знатные. Вроде всё тебе рассказал, что по первости потребоваться может.

Спустя зиму Егорча латал крышу, а через год с великими трудами выправил заметно осевший угол. Одному управляться было тяжело. С местными Егорча хоть и сталкивался, но держался особняком.

Редкая необходимость заключалась в том, что следовало всё же покупать за деньги. Нехитрая одежда, мыло, боеприпас с топливом, соль, спички и прочая необходимая в быту мелочёвка. Часть денег, увезённых из города, была припрятана прямо на острове. Оставалось ещё прилично, где-то миллион сто с копейками.

Последний год Егорче помогал при оказии Пахом, мужик лет пятидесяти пяти, ещё достаточно крепкий. Он время от времени промышлял охотой на медведя, либо промыслом лосося, и потому наведывался на острова частенько, когда моторкой, когда бураном, в зависимости от времени года. Встречались они примерно раз в два месяца, хотя бывало и реже.

Последний раз Пахом пришёл на новом моторе с деревни недели с полторы назад, привёз чаю и патронов к ружью. Пахом частенько привозил кучу полезной мелочи, бывало, Егорча брал что-либо, бывало, отказывался. В любом случае обмен был справедливый, расплачивался он деньгами из своих запасов.

- Здорова, Егорча! Гля, какой агрегат я прикупил!
- Здоров, Пахом. Сколько лошадок?
- Пятьдесят, вот ей-богу. Да для моторки моей самое то, Егорча.
- Согласен, Пахом. Привёз?
- Всё путь путём. Папиросы, патронов. Водки взял. Водку будешь, Егорча? – Пахом расплылся лицом в морщинистой улыбке и подмигнул сразу два раза подряд.
- Спасибо, Пахом. Ты же знаешь, от этого и бежал. Не употребляю я.
- Да знаю, знаю. Чаем-то угостишь?
- Конечно. Пойдём до избы.

К вечеру запалили костёр. Пахом размеренно пригубливал от поллитры, Егорча поддерживал ровное бездымное пламя, подворачивая поленья, и слушал Пахома. Плотно поужинали, сварив привезённой им тушёнки с картошкой. Особо жаден был Егорча до свежего хлеба.

Ближе к ночи Пахом засобирался до своей заимки.
- Ты смотри, паря. Тут недавно Лешего опять видели в лесах. На острова он вряд ли попадёт, но ты, коль зверем промышляешь по осени на материке, будь осторожен всё же.
- Добро, Пахом. Поберегусь.

Вместе вышли на берег. Было темно. Озеро лениво плескалось о прибрежные камни. Пахом сноровисто столкнул свою лодку в воду, широко шагнул два раза по мелководью и привычно, не черпнув голенищем, запрыгнул на нос. Поднял руку в прощальном жесте.

- Лешего уберегись всё-таки, Егорча. Опасен он, говорят.
- Счастливо, Пахом. Спасибо тебе.

Про Лешего Егорче стало известно ещё в прошлом году. Неизвестно с чего у мужика так поехала крыша, вроде и водку он пил не больше и не меньще других. Звали его Женька, женат не был ни разу, так и жил бобылём к своим сорока годам. В одну из ночей пробрался Женька в сельскую школу. За неимением особых ценностей сторожихой там была приставлена бабка Лукерья, которую он и искромсал за ночь топором в мелкое крошево, после чего скрылся в лесах.

Поймать сразу Женьку так и не смогли, вот он и появлялся время от времени, промышляя воровством и разбоем. Неизвестно, как и где он выживал и добывал пропитание. Те, что случайно видели его, хоть и издалека, говорили, что зрелище было отвратным. Заросшее дикое существо, потерявшее человеческий облик. Отсюда и пошло со временем Леший да Леший. В розыске он понятное дело у милиции числился, да где там его искать свистать по лесам, коль на всю округу в восемьдесят километров всего один участковый. Который и то две недели из каждого месяца в исправном запое.

***

Егор долгое время помнил, как он первый раз ушёл в конкретный запой. Было это ещё во время бурной студенческой юности. На третьем курсе Егор по причине неуспеваемости вынужден был отправиться не без помощи родителей в формально оформленный академический отпуск, благодаря человечности и взяточничеству декана. Проработав от безделья три месяца на заводе, Егор в одну из солнечных пятниц возвращался со смены домой. С весомой получкой во внутреннем кармане куртки. Путь лежал мимо общаги, куда он и завернул пропустить с пацанами по пивку. Пропускали три дня подряд. На четвёртый день Егор проснулся в постели у Майи. Без получки. Майя была с Лахденпохьи и училась курсом младше Егора.

- Майка, сколько времени? – спросил Егор, с трудом открыв глаза.
- Одиннадцать, Егор.
- Чёрт, мне ж на работу. Сегодня что, понедельник уже?
- Вторник, Егор.
- Да ты что? Чёрт, меня же уволят. Я родителям хоть звонил?
- Звонил, звонил. Ты тут что только не делал за эти дни. Мы тебя уже от вахтёрш прятали потом, начиная с воскресенья, когда ты три бутылки водки разбил прямо в пакете на первом этаже.
- Беда, Майка. Ничерта не помню. Что на работе-то говорить?
- Скажешь, что заболел.
- Ты это, Май. Всё, что было между нами тут, это случайно, что ли. Ты не в обиде? Всё нормально?

С завода Егора всё-таки уволили. Расчёт был поводом для следующего загула. Майя с ним больше не разговаривала.

***

Дезертиров Егорча обнаружил в конце сентября, под Банной горой. Это место было на материке, недалеко от острова. По осени Егорча часто делал вылазки на материк в надежде подстрелить чего-нибудь покрупнее из дичи. Укладывал в лодку пару плотных мешков и топор.  На гребях пересекал проливы, экономя топливо, прятал моторку в укромной загубине. Зарядив оба ствола, сторожко направлялся от побережья вглубь леса, не спеша поднимаясь по пологому склону к Банной горе. Удачей выпадал сохатый. Правда удача такая была редка. Мясо Егорча коптил на костре за несколько дней и убирал в кадушках в схрон, вырытый загодя подле избушки.

В тот день Егорча несколько раз натыкался на свежие лосиные следы, но идя от озера, оказывался постоянно с наветренной стороны, а в таком случае подобраться на выстрел становилось невозможно.

В распадке, под раскидистыми лапами угрюмой ели и обнаружил Егорча двух мертвяков в камуфляже. Погранцы. Пролежали они, судя по виду, недолго. По возрасту обычные срочники, ну может после первого года службы. «Странно» - подумал Егорча. На самострел не похоже. И, тем не менее, мертвяки валялись, раскинувшись в стороны друг от друга, словно пальнули разом в упор. Автоматы валялись тут же подле. У первого бойца видимо выпав из рук сразу после выстрела. Второй же сжимал рукоять, так и держа палец на спусковом крючке. Первым делом Егорча аккуратно отложил в сторону оружие. Второй автомат пришлось вытаскивать из сжатых намертво пальцев с помощью ножа.

Прикасаться к белой коже мертвеца Егорча не решился. Едва касаясь, брезгливо проверил карманы. Документов не было. Засаленные «стольники», пара мятых пачек сигарет, зажигалки. В пакете, тут же под елью, Егорча обнаружил заплесневелый хлеб, три банки армейской тушёнки с госзапаса в жестяных банках и без этикеток. Отчего-то постоял с минуту, думая о матерях этих парней. Хоронить не стал. Взвалил на плечо два «АКМа», пошёл, не оглядываясь.

Вернулся Егорча на то же место спустя день, с лопатой и топором. Вырубал ягель с дёрном тут же неподалёку, долго копал старенькой лопатой неподатливую землю. Осилил часа за три неровную яму с полметра глубиной. Осторожно, ухватившись за «берцы», перетащил туда покойников, наспех закидывал землёй. После нарубил с близстоящих елей густого лапника, накидал поверх ямы. Больше в то место Егорча не возвращался, стараясь обходить его заведомо стороной, если случалось проходить мимо Банной горы.

Автоматы были большой удачей. Старенькая двустволка уже давно едва на ладан дышала, а тут такое богатство. Егорча после вечером пересчитал в избе боезапас, прихлёбывая крепкий чай из горячей кружки. Оба магазина были почти полнёхоньки, всего без нескольких выстрелов. Егорча как смог вычистил автоматы, досконально разбирать не решился по незнанию. Один схоронил на чердаке в мешке под слоем песка, что был отсыпан поверх дощатого потолка. Как раз супротив того угла, в котором была зарыта часть городских денег. Со второго сделал пробный выстрел. Автомат был пристрелян, и Егорча остался доволен случайным приобретением.

***

Это была какая-то эйфория. Во-первых, Егору одобрили кредитную карту банка «Русский Стандарт». На пятьдесят тысяч. Во-вторых, он купил пневматику. В магазине на Горьковской. Сразу после частичного обнала карты. Точная копия пистолета «Макаров». Баллоны с газом. Шарики. Как гасить кредит с чудовищными процентами думать не хотелось. Да и было не досуг. Егор сидел на балконе своего второго этажа и не спеша напивался пивом. Вечер пятницы, впереди выходные.

Тем временем внизу, на детской площадке пили бомжи. Двое мужчин и трое женщин. Хотя женщинами их назвать уже было затруднительно. Егор пропустил момент конфликта и выглянул из-за оградки балкона только после истошных криков «прекрасных дам». Бомжи ожесточённо дрались. Егор зарядил «макара», тщательно прицелился и выстрелил. Он успел пальнуть ещё несколько раз, пока бичьё не сообразило, что их расстреливают. И, прекратив потасовку, стало оглядываться по окнам и балконам близстоящих домов. Егор, подсматривал за ними сквозь оградку, сжимая в потной ладони свой «макар». Он был пьян и счастлив.

***

Оставались последние дни осени перед ледоставом. Егорча каждый день отправлялся на материк. Проливами на моторке старался пройти с самого утра. Волна уже была по-осеннему крутобокой, и бывало, к полудню разгонялась на ветру даже в проливах. Брал с собой один из автоматов, небольшой запас еды и почти весь день проводил в поисках добычи.

Егорча старался ежедневно менять направления маршрута когда удалялся от берега вглубь лесов. Ориентироваться приходилось большей частью на ветер, который в последнее время всё чаще уверенно поворачивал на северный и дул не останавливаясь. За последние пару недель Егорча исколесил уже, казалось, округу вдоль и поперёк, однако на сохатого в этом году по осени особой удачи не было. Не попадались.

Вскоре, как начнёт схватывать озеро первой тонкой наледью вдоль берегов, придётся прекращать вылазки на месяц, а то и на полтора, пока не встанет лёд. Вытащить и укрыть надёжно на зиму лодку, перевернув кверху дном в густом прибрежном ельнике от лишних глаз. Перебрать напоследок сети, кольцо к кольцу, и тоже законсервировать до следующей весны. Дел хватит, скучать не придётся. Особенно если взяться за дрова, которых сколько ни коли, а лишний запас никогда не помешает.

Обычно летом Егорча на близлежащих островах выбирал и валил выборочно хорошие смолистые сухостои. Благо сосны в этих местах было достаточно. В ход шёл весь ствол, начиная от веток в костровище на дневную готовку летом и заканчивая необхватными чурками, которые предстояло переколоть поленьями на зиму.

Егорча старался всегда поддерживать приличный запас колотых дров. Хранил под небольшим навесом возле избушки, складывал по завалинкам, благо выпуск крыши был с запасом, чтобы уберегать бревенчатый сруб, проложенный мхом, от частых осенних дождей. В самой избе тоже было удобно хранить поленья под нарами.

Листва уже почти облетела, и Егорча старался во время вылазок на материк углубляться в дремучие ельники. Там было больше шансов остаться незамеченным, несмотря на то, что обзора явно не хватало. Егорча часто останавливался и подолгу стоял неподвижно, вслушиваясь в шум крон над головой и пытаясь уловить сторонние звуки.

В один из таких дней всё начиналось как обычно. С вечера накануне ничего не предвещало затяжного дождя. Егорча привычно соскочил с нар с первыми лучами солнца. Наскоро закипятил котелок на костре, быстро отчаёвничал и отправился на материк. Ветер, хоть и северный, был умеренный. Пройдя проливами на моторке, Егорча направился чуть севернее Банной горы. Там пологими подножьями уходили вглубь густые ельники, изредка перемежавшиеся светлыми берёзовыми рощами и сосновыми борами на взгорках.

Привычно скрадывая шаги в бесшумной поступи, Егорча не спеша уходил всё дальше и дальше, то ступая по ровному ковру из ягеля, то путая ноги по колено в зарослях черничного куста. Неразлучный автомат висел на плече, стволом вперёд, наизготовку.

Наткнувшись через полчаса ходьбы на свежий лосиный помёт, Егорча надолго замер, вслушиваясь. По следам определил направление, и крадучись медленно двинулся по следам. Копыта оставляли глубокие вмятины во мху, цепочка их уходила вперёд, и Егорча изо всех сил напрягал зрение, всматриваясь в чащу.

Ему повезло, что лося он заприметил, находясь на гребне склона и оставаясь с наветренной стороны. Лось неторопливо шёл внизу по распадку, останавливаясь и цепляя время от времени что-то с земли.

Егорча, разом замерев, не дыша, медленно взвёл затвор. До лося было примерно метров шестьдесят, медлить было нельзя ни минуты. Егорча выждал момент, когда лось повернулся к нему широким боком, бесшумно выдохнул и выпустил один за другим три одиночных, целясь сохатому в голову. Лось взметнулся на дыбы и, мотая головой, завалился на правый бок. Егорча, пока до сих пор не веря своей удаче, выпустил вдогонку ещё пяток пуль и бросился вниз по распадку.

Попадание было идеальным. Когда Егорча подбегал к сохатому, тот уже конвульсивно дёргался, находясь в предсмертной агонии. Подойдя ближе, Егорча прицельно добил лося в голову ещё парой выстрелов. Присел тут же, под близстоящей сосной, привалился обессиленно головой к шершавому стволу. Посидеть, успокоить неровное сбивчивое дыхание. Лось был крупным. Уже лежал недвижно, зарывшись мордой в ягель.

С этого момента начиналось самое сложное. Егорча бегом вернулся обратно к лодке, подхватил топор и два мешка. Предстояло разделать тушу и перетаскать мясо в лодку. И чтобы успеть засветло, пока день. Темнеет по осени быстро и разом. Несмотря на то, что хищников в лесах хватало, Егорча предпочитал всё же на следующий день вернуться и закопать наскоро кости и требуху, чтобы не оставлять лишних следов и не привлекать ненужного ему внимания. После уже дело было за малым. Закоптить мясо на костре и уложить на зиму в укромный схрон.

Обратный путь от лодки Егорча преодолел быстро, почти бегом. Поднявшись на гребень склона, он буквально рухнул на землю, сдерживая шумное дыхание. Внизу, возле подстреленного лося, стоял человек и, осторожно осматриваясь вокруг, как раз смотрел в сторону Егорчи.

Шумно стучало сердце, кровь тугими толчками била в виски. Егорче казалось, что его дыхание было отчётливо слышно даже там, внизу. Осторожно, еле двигаясь, он переполз под укрытие ствола ближайшей сосны. Чуть приподнявшись, с опаской глянул вниз. Незваный пришелец уже обернулся к подстреленному Егорчей сохатому и исполнял какие-то странные скачки и подпрыгивания вокруг. В правой руке у него было одноствольное охотничье ружьё с перемотанными синей изолентой прикладом и цевьём. В левой руке он сжимал длинный нож лезвием вниз. Егорчу смутило другое. Одежда и волосы.

У странно танцующего внизу мужчины была копна давно не мытых длинных волос, которые были собраны пучками и перевязаны разноцветными тряпками. Одежда его тоже состояла из набора каких-то невнятных лохмотьев. Поверх стёганой фуфайки песочного цвета были навешаны какие-то верёвки с повязанным тряпьем. Сколько ни всматривался Егорча сверху, практическое предназначение всех этих тряпок и лохмотьев на незнакомце осталось для него непонятным.

Тем временем, пришелец отбросил в сторону ружьё и принялся бросаться на поверженного лося с ножом. Выкрикивая что-то нечленораздельное, он падал на тушу плашмя и втыкал нож в бочину и брюхо. Егорча решил, что на этом терпеть спектакль достаточно. В конце концов внизу если не местный, то попросту какой-то сумасшедший, но уж явно не охотовед и не лесничий. Откуда взяться здесь сумасшедшему он не знал, но сейчас Егорчу больше заботила сохранность его добычи. Высунувшись из-за ствола, он набрал в лёгкие побольше воздуха и, постаравшись придать голосу как можно больше грубости и агрессии, крикнул: «Эй, что творишь? Это мой лось!».

Незнакомец вздрогнул, молниеносно метнулся к лежащему подле ружью. Взвёл курок и безошибочно выстрелил в сторону Егорчи, хотя даже не видел, где конкретно он залёг.

- Женькино мясо! Женька я! Всё Женькино! Лес Женькин! – кричал он, торопливо перезаряжая ружьё.

Егорче вспомнился недавний разговор с Пахомом, и он, аккуратно выглядывая из-за ствола, снял автомат с предохранителя. Всё складывалось к тому, что внизу действительно был Леший. И имя совпадало, и предупреждение Пахома о том, что Лешего снова встречали в окрестностях.

Тем временем Леший, перезарядив своё ружьё, бросился зигзагами вверх по склону, прямо к Егорче.

- Слышь! А ну стой! Стрелять буду! – выкрикнул Егорча из-за дерева, и тотчас жакан из ружья Лешего пропел над головой, отщипнув от ствола кусок коры.
- Женькино! Женька я! Женькино всё! Женька! – кричал Леший. Он необычайно быстро в стремительном прыжке укрылся после выстрела за камнем, и, судя по доносившимся оттуда звукам, в очередной раз перезаряжал ружьё.
- Стой, тебе говорят, придурок! – крикнул Егорча и сделал предупредительный в воздух.

Леший выскочил из укрытия. Рыча и сверкая бешеными глазами, он замысловатыми прыжками в разные стороны неумолимо двигался прямо на Егорчу. Ещё один предупредительный. Уже в сторону Лешего. Расстояние сокращалось.

Егорча перевёл автомат на огонь очередями. Ещё немного и Леший достигнет гребня склона и попросту застрелит его в упор. Впоследствии он вспоминал этот момент и удивлялся, как много пронеслось в его голове мыслей за эти несколько мгновений. Когда Лешему оставалось не более десяти метров, Егорче не оставалось ничего иного кроме как, выставив автомат из-за дерева, выпустить одну единственную очередь в приближающийся силуэт. Пуль десять. Егорча попал. Автомат с непривычки задрало стволом вверх, но первые пули всё же достигли своей цели.

Леший, взревев, согнулся пополам, и, сделав по инерции пару шагов, упал лицом вниз. Выстрелить в ответ он не успел, хотя находился уже в опасной близости.

Егорча долго лежал с автоматом в руках, пытаясь унять противную мелкую дрожь. Неизвестно сколько прошло времени, прежде чем он поднялся и подошёл к только что убитому им человеку. От Лешего нестерпимо воняло застарелой мочой, нестираной одеждой и псиной. Если это конечно был действительно он.

Ветер усиливался. По небу мчались белые облака. Совсем скоро затянет озеро первым хрупким льдом, отрезав Егорчу на острове от внешнего мира. Оно и к лучшему. К весне следующего года местные всё чаще стали именовать остров Егорчиным.

***

Егорча шаманил. Сидел на самой дальней от избы островной косе. Каменная гряда уходила полого в воду, выгибаясь чуть влево, словно гигантский хвост доисторического зверя. Вечер был безветренным, озеро зеркальной гладью лежало подле ног, простиралось вдаль. Чуть левее горбатился тёмным холмом сумрачных елей Эхо-остров. От него будто тянуло постоянно ощущением промозглой сырости и неясного по своему происхождению холода. Даже при жаркой летней погоде. Егорча знал место на своём острове, с которого следовало кричать слова. Если при этом обернуться в сторону Эхо-острова, то причудливым эхом обратно возвращались даже длинные фразы, порой чуть искажаясь в конце. Поначалу это было особенно жутко.

Подле Егорчи на плоском камне курился дымком костерок из можжевелового лапника.

Скрестив ноги и чуть раскачиваясь, Егорча словно парил над гладью озера, уносясь мысленно в далёкие воспоминания из своего прежнего прошлого, когда он ещё был Егором Балазейкиным. Постепенно стирались из памяти многие моменты тех лет, что столько времени мучали Егорчу кошмарами. Особенно долгими зимними ночами сквозь тревожный сон под треск поленьев в печи.

Лешего прошлой осенью Егорча всё же похоронил. Нашёл в себе силы вернуться на то место на следующий день. Сперва разделал и вывез сохатого, после долго копал яму возле покойника. Превозмогая тошноту и отвращение, спихнул Лешего палкой, наскоро закидал землёй и больше в то место не возвращался. Старался обходить стороной даже ближайшие окрестности, выбираясь зимой на лыжах вглубь материка для охоты.

Егорча рассказал после Пахому про этот случай, указал даже примерное место, где закопал Лешего. Пахом задумчиво кивал головой.

- Это ты молодец, паря. Справедливость, можно сказать, восстановил что ли.
- Страшно, Пахом. Спать не мог потом неделю почти. Боялся чего-то.
- Ну а ты как думал, Егорча. Это тебе не по дичи дробью садить.
- Ага.

В тот вечер они долго сидели с Пахомом в избушке за столом. Стоял морозный декабрь, самое преддверие Нового Года, и Пахом привёз с собой водки. Выпивали далеко за полночь. Пахом пришёл на буране, разведать насчёт берлог. На следующий день пошли на лыжах, и Егорча указал ему по своим приметкам пару на близлежащих островах.

Как раз ближе к весне и задрал Пахома шатун. Мужики после рассказали Егорче. Толком никто из них не ведал подробностей, однако выходило так, что Пахом в одиночку да с похмелья ушёл в лес, да так и не вернулся. Нашли уже после, спустя неделю. Ладно, хоть жил бобылём, горевать особо некому.

С тех пор Егорча вовсе отшельничал. Ни с кем из местных такой дружбы, как с Пахомом, он не водил. Встречался если только случайно. В мае, примерно раз в неделю, стрекотали в островье моторки. Местные приезжали на нерест щуки.

***

Генка Щукин вышел с поезда и огляделся. Раннее утро, заспанная станция. Никого. Оставалось ещё километров восемьдесят пути. Придётся выходить на дорогу и ловить попутку. Возможно, кто из лесовозов подберёт. Раньше ходил рейсовый автобус, сперва ежедневно, это ещё в Генкином детстве, потом всего пару раз в неделю. Четыре года не ездил Генка в деревню. С тех пор как умерли бабушка с дедушкой. Да и жизнь мегаполиса засосала, что называется. Закинув на плечо сумку с нехитрым скарбом, Генка в последний раз оглянулся на уходящую вдаль нитку железной дороги, отсвечивающую в рассветных солнечных лучах, повернулся и зашагал к просёлку. Если удачно попасть на попутку, то часа через два три он будет на месте.

Генка бежал. Бежал от того, что окончательно запутался. В первую очередь в себе. Не складывалась личная жизнь у Генки уже который год. Последние полгода ругались со Светкой отчаянно. Поздние возвращения с работы, постоянные командировки, постоянная нехватка денег. Генка не находил в себе сил объяснять, что для того, чтобы хоть что-то получить, надо сначала постараться. То ли Светка не хотела понимать, то ли действительно не понимала, но Генка каждый вечер слушал одно и то же про кучу успешных знакомых. Начинал срываться, кричал, чтобы нашла уже себе другого, поуспешнее так сказать, и перестала его пилить. В общем, скандалы ещё те.

А вчера Генка переполнился после очередной бессонной ночи с криками и швырянием посуды. Наскоро оформил недельный отпуск на работе, взял билеты на поезд и отправился прочь из города. В родные места далёкого детства. План был таков: приехать неожиданно к троюродному дядьке, взять моторку и на острова, где когда-то рыбачили с дедом. Отдохнуть в тиши и забвении. Подумать.

Генка не прошёл и двух километров по дороге в сторону деревни, как его, несмотря на раннее утро, нагнал уазик. «Летучка» из гаража леспромхоза. Везла запчасти из райцентра.

Выйдя возле дядькиного дома, Генка в первый раз за долгое время по-настоящему улыбнулся. Дядька сидел на крыльце с утренней папиросой.

- Племяш! Здорово! Какими судьбами?
- Да вот. Собрался, дядь. Давно не был.
- Давно, давно. Молодец племяш. Ну проходи, чаи гонять будем. Надолго ли?
- На недельку, дядь.
- И то хорошо.

Сидели у дядьки на кухне, пили чай из огромных кружек.

- Ты, Генка, могилки-то посети стариков своих. Помнишь, где лежат?
- Помню, дядь. Сегодня и отправлюсь. Моторку дашь мне? На острова хочу сгонять на несколько дней.
- Дам конечно, какой разговор. Замотался поди совсем в своих городах? Вид нездоровый у тебя, Ген, честно говорю.
- Не то слово, дядь. За тишиной приехал. Устал, сил нет.
- Оно и видно. К завтраму соберём тебе всё в лучшем виде. Поедешь хоть порыбачишь как в стародавние времена с дедом. Я-то не могу, видишь, на неделе, работа, мать её. Да и сам давно не ездил на острова-то. Поблизости сети кидаю.
- Спасибо, дядь.
- Места-то помнишь?
- Конечно.
- Ну, добро.

Генка выступил утром, как и планировал. Дядька собрал ему тушёнки, картошки, заварки. Сети, удочки, мазь от комаров. С бани принёс завёрнутую в плащ старенькую двустволку.

- На Медвежьем заночуешь?
- Ага. Изба там стоит ещё? Обычно там с дедом ночевали.
- Стоит, полагаю, куда ей деться-то. Я, правда и не знаю, кто из наших туда наведывается. Раньше вроде Пахом на тех островах промышлял, дак нет Пахома теперь. Так-то у него бы спросить как раз.
- Да ладно, разберусь, дядь. Места знакомые всё же.
- Ну, давай. Когда обратно будешь?
- Денька через три четыре вернусь.
- Добро.

На озере было спокойно. Лёгкая рябь. Утреннее солнце бликовало на воде, а Генка был счастлив. Так и мчал, крепко сжимая румпель мотора и улыбаясь. Вот и большое озеро позади. Впереди маячат очертания островов. Давно тут не был, ох, как давно. Генка сбавил ход, вошёл в проливы, вспоминая про гряды и отмели, которые когда-то ещё показывал дед. Петлял проливами к Медвежьему острову. Проверить избушку, пройтись по острову. Потом можно и удочку покидать. Ушицы сварганить. Красота.

Генка приглушил мотор метрах в пятидесяти от берега, притабанил на вёслах, чтобы ненароком не наскочить винтом на прибрежный камень. Выскочил на мелководье, подтянул лодку. Вроде здесь должна быть изба. Чуток углубиться в чащу, а там и она, скрытая от постороннего глаза. Если не знать, то и с берега никак не увидеть. Подхватил с переднего сиденья ружьишко. Пойти проведать, а после за скарбом вернуться.

Избушка стояла. Надёжно укрытая в окружении густолапых вековых елей. Однако, судя по всему, изба не пустовала. На тёплой с ночи печке Генка обнаружил сковородку с жареной щукой, посуда на столе, чья-то тёплая одежда, прочая утварь. Такое чувство, что в избе кто-то живёт постоянно. Хотя, сколько себя помнил Генка, когда они раньше с дедом приезжали сюда с ночёвкой, избушка была прибежищем немногочисленных рыбаков и охотников из местных. И то только тех, кто про неё ведал.

Странно. Генка осторожно открыл дверь, шагнул наружу и замер. Прямо в лицо ему смотрело дуло автомата.

***

Особое внимание Егорча уделял практике огня. Происходило это как раз на каменистом мысу вдали от избы. Вечерами, когда гладь озера зеркалом простиралась вдаль и бликовала в лучах закатного солнца. В такие моменты Егорча позволял себе ничего не делать некоторое время. Представлялось, словно внутреннее освобождается от любой заботы и от любой мысли. Освобождение достигало нужного, когда исчезало ощущение собственного тела. Словно не сидишь на плоском камне, нагретом за день солнечным теплом. В таком состоянии Егорча начинал с острой чёткостью ощущать, будто он невесомо парит над землёй, над озером. И словно нет ни одной мысли, которая могла бы его отяготить или отвлечь.

В такой момент Егорча протягивал руки к бездымному пламени. Костёр из сушняка он загодя разводил тут же, подле ног, на камне. По первости удавалось лишь чуть касаться быстрых языков пламени и то совсем ненадолго. Со временем практика позволила Егорче словно окунать руки в огнище. Жара не чувствовалось, скорее доброе тепло, дающее какую-то особую внутреннюю силу.

Сегодня Егорча возвращался с уткой. Снял её в протоках. Ощипать, осмолить, выпотрошить и на костёр. Славное варево будет к обеду.

Стрёкот пока ещё далёкой моторки Егорча заслышал загодя. Благо день был тихий. Пока шёл к избе, прислушивался. Мотор на средних оборотах приближался. Кто-то точно проливами, аккуратно пробирался к Егорчиному острову. Похоже, не из местных, если с опаской идёт промеж каменистых гряд, полого уходящих под воду с частых островных мысов.

Последний взгорок Егорча преодолел почти бегом, петляя чуть заметной тропой меж вековых светлых сосен. Так и есть. Сквозь деревья внизу моторка. Один человек в ней. И точно к приплеску, от которого, если ведать, до избы рукой подать сквозь прибрежное густолесье. Егорча перехватил автомат под правую руку и стал осторожно спускаться вниз, к заимке.

Точно, видать, не из местных. Мотор заглушил загодя, по мелководью на гребях, осторожно. Движения какие-то угловатые. Сразу видно, что не привыкший лодку затягивать, без сноровки управляется. Все это Егорча наблюдал скрытно, укрываясь в прибрежном ельнике и отчего-то не торопясь выходить навстречу непрошенному гостю.

Вот он вразвалочку пошёл точно к заимке, видно, что не в первый раз – ведает, где должна быть. Может кто-либо из тех, что иной раз возвращаются в родную деревню навестить памятные места, связанные с воспоминаниями детства и юности.

Укрываясь в густом прибрежном ельнике, Егорча проследил за тем, как незнакомец, насвистывая, дошёл до заимки. Стоял, оглядывался, словно вспоминая что-то. Аккуратно открыл дверь, зашёл внутрь. Звякнула посуда внутри.

«Это перебор» - подумал Егорча, осторожно подбираясь к самой избушке. Приезжий, не ведая обычая, нагло хозяйничал внутри, осматривая чужие вещи как свои после долгой отлучки. Неслышным скользящим шагом Егорча преодолел последние метры и остановился напротив двери. Как раз в тот момент как пришелец посунулся было наружу. Немая сцена длилась секунд пять.

- Кто такой? – спросил Егорча, не собираясь покуда опускать автомат.
- Я это. Генка я. Приехал вот. Места навестить.
- А почто хозяйствуешь?
- Дак это. С дедом ездили сюда. В детстве ещё. Вот приехал. Отдохнуть.

Голос незваного гостя срывался, вздрагивал. Егорча вдруг устыдился его столь явного страха. Опустив автомат, кивнул в сторону костровища:

- Ладно. Ты это. Пойдём, чаю попьём. Расскажешь, что к чему.

Егорча споро развёл костерок, плеснул воды из ведра в закопчённый чайник. Генка бросился было помогать.

- Сиди уж, ладно. Гость, будем считать. – улыбнулся в первый раз Егорча.
- Ладно. – Генка тоже несмело улыбнулся, присел на краешек скамьи подле стола, возле костровища.
- Сам-то откуда? – спросил Егорча после минутного молчания, глядя на разгорающиеся язычки пламени под чайником.
- Дак с Москвы. По отцу-то родня отсюда, с деревни. Вот, мелким был, в гости к деду возили летом в эти места. Рыбалили вместе. На эту избу как раз, бывало, заезжали ночевать.
- А сейчас что? Детство вспомнить приехал. Отпуск, поди?
- Да, типа того вроде. Сбежал, знаешь. Дядька у меня тут остался в деревне. К нему приехал, моторку взял и на острова.
- От чего бежал-то? – спросил Егорча, чувствуя, как поднимаются, откуда-то из памяти его собственные воспоминания двухлетней давности.
- Да устал, знаешь, от сложностей. Не ладится в городе последнее время. С женой опять же нелады. По работе. В смысле из-за работы пилит. Устал.
- Бабы, бабы. Одно и то же, по сути. Меня, кстати, Егорчей кличут.
- Давно ты здесь?
- Три года. Четвёртый скоро пойдёт. Отшельничаю.
- Ого.
- Да. Свои причины.
- Ясно, Егорча. Ты прости, что я уж так. Нарушил покой, что ли. Не знал.
- Да ладно.
- Дядька говорил, Пахом вроде последние годы за избой присматривал.
- Шатун задрал Пахома по весне. Помогал он мне. Хороший мужик был.
- Хороший, ага.

Сидели, потягивали чай из алюминиевых кружек, прихватив через рукава. Генка рассказывал о себе. Рассказывал взахлёб, будто найдя отдушину, чтоб выговориться. Егорча слушал, не перебивая, попутно вспоминая себя. В чем-то они были, конечно, очень схожи с Генкой.

- Слушай, Егорча, а откуда автомат у тебя?
- Дезертиров нашёл как-то. По осени. В прошлом году. Частей-то много погранцовых вокруг.
- И что? Отобрал что ли? Или выменял?
- Да не. То ли самострелы, то ли друг друга. Непонятно было.
- Ничего себе. Я-то, конечно реально пересрался, как ты меня встретил.
- Ладно. Давай утку сготовим, поедим. Сколько будешь?
- Да я, Егорча, думал дня три четыре.
- Добро. К вечеру сети проставим. На яму окунёвую можно будет сходить на донки. За мысом гряда как раз. Натягаем на печево. Давно не рыбачил-то?
- Пять лет назад последний раз здесь был.
- Ну вот. Подкинь пока дровишек в костёр. Утку осмолить надо будет.
- Ага.

Егорча привычно ощипал утку, укрепил на рогатине. Генка сидел рядом. Утка шипела на огне.

- Ген, возьми ведро, воды наберём. Я пока дичину выпотрошу. Да картошки захвати заодно. В корзине, в сенях слева. Почистим на варево.

Дошли до побережья. Генка уселся чистить картоху. Егорча пока вычистил требуху, промыл утку.

Освежили костёр. Бездымные языки пламени лизали дно закопчённого котелка. Уже вечерело. Егорча время от времени снимал ложкой накипь от варева по краям котелка. Генка, казалось, совсем впал в нирвану. Сидел с отсутствующей улыбкой, вдыхал жадно носом.

«Ослабило парня» - думал Егорча, искоса поглядывая.

- Сейчас, пока поедим, миски ошкурим песком. Сети рядом проставим, по грядам. На сига, пожалуй, да на лосося, мало ли. Мелочёвку с плотвы да корби не будем брать. А то чистить устанем на утро, да и промыслу не время.
- Хорошо, Егорча.
- После как раз на яму окунёвую встанем с тобой. Тут рядом, на гребях. Натягаем лаптей на печево.
- Меня, Егорча, дядька ведь тоже сетями снабдил.
- Оставь пока. Моими обойдёмся. Напоследок проставим все. Дядьке рыбы завезёшь, себе заберёшь. В дорогу-то. А то и, глядишь, коль удачно будет, красной тебе засолим.

К вечеру вышли на гряду. Закинули донки. С большого озера ощутимо тянуло предночной прохладой. Яма на то и яма, что хороший окунь берёт разом. Попеременно вытягивали лаптей с донки. Егорча только усмехался детской радости Генкиной.

- Ты резко подсекай, Ген. Чуть дёрнуло в первый раз, уже, считай, заглотил. Тяни сразу. Окунь-лапоть, это тебе не мелочь какая. Коли заглотил, так не отпустит уже. Не как плотва, поди, мусолит червя. Сразу до брюха крючок засаживает себе.
- Хорошо-то как, Егорча.
- Знамо дело.
- Слушай, Егорча. Спросить хочу вот всё. А как вышло, что ты тут оказался? Если удобно, конечно. Рассказать.
- Да что ж неудобного, Ген.  Рассказать-то можно.

Егорча поддёрнул донку. Солнце уже осело за изломанную линию елей на той стороне озера.

- Расскажу, Ген.

Сидели далеко за полночь. Пламя бездымного, на сушняке, костра освещало неровными всполохами лица Генки и Егорчи, бликовало жёлтым на стволах стоящих вокруг сосен. Генка внимательно слушал, а Егорча, рассказывая, как он оказался на острове, словно окунался в себя давным-давно забытого. Казалось, всё произошедшее было не с ним, а совсем с другим Егорчей.

На следующий день встали с донками на гряде. Гряда – «коро» по-карельски. Тягали темнобоких окуней.

- То есть ты, можно сказать, только здесь и нашёл себя, да, Егорча?
- Видимо так, Ген. Это ты со вчера что ли переваривал всё это время наш разговор? – усмехнулся Егорча.
- Да. Как-то, знаешь, параллели некоторые есть в наших историях. У меня, конечно, не такой треш, как у тебя, но потенциал есть. – здесь уже заржали оба.

На исходе четвёртого дня, как и договаривались, проставили все сети.

- Завтра обратно. – вздохнул Генка.
- Отдохнул?
- Ну, вроде.
- Вот этим и живи. А не вздохами. Настоящим живи.
- Это верно.
- Ну вот. А ты себя обратно тянешь. В проблемы свои. Живи тем, что кончились они. А там и новые подтянутся. – Егорча усмехнулся, взглянул на Генку.
- Прав ты, Егорча. Дровишек подкинуть?
- Кидай.

Наутро Егорча с Генкой сняли богатый улов сетями и попрощались.
- Ну, Егорча, коль будешь в Москве, то номер свой я тебе оставил.
- Добро. Удачи тебе, Ген.
- Ага. Спасибо. За разговор спасибо. Помог ты мне, Егорча. Очень помог.
- Бывай.

Егорча долго стоял на берегу, слушая стрёкот удаляющейся Генкиной моторки. Волны лениво плескались о прибрежный песок. Близилась четвёртая по счёту осень Егорчи на острове.

***

Опасно осеннее озеро. В первую очередь стремительной переменой погоды. Ещё с утра может отливать серой свинцовой гладью в лучах скупого на тепло солнца, а к обеду уже разгоняет колючий сиверко свирепую волну, быстро обрастающую беснующимися барашками пены на гребнях. Да и волна по осени, особенно в октябре, совсем не та, что в пору скоротечных июльских грозовых штормов. Крутобокая, частая, резкая, бьёт нещадно в скулу моторки, окатывает леденящими брызгами.

Совсем скоро, к середине ноября, стянет озеро первым прозрачным льдом. Сперва у заберегов ломкой хрустящей кромкой. С первыми снегопадами начнёт морозно застилать озеро всё дальше. Недели три следует выждать пока надёжно затянет проливы в междуостровье тёмным льдом, что выдержит человека.

В последние недели перед ледоставом Егорча привычно промышлял сижком. Идёт сижок на нерест в самую неудобную для рыбака пору. Осенний день короткий. Чуть рассвело, уже торопится небосвод засереть стылыми вечерними сумерками. В укромных загубинах да в проливах ставит Егорча частые сетки. Частые это с мелкой ячеёй. Двадцать на двадцать, в миллиметрах если. Набьёт за ночь в сеть промыслового карельского сига. Сплошной трепыхающейся серебристой стеной идёт тяжёлая сеть из стылой воды. Немеют пальцы на ветру.

Половину сети принимает Егорча на левую руку, после перевалить бочкой в лодку, нанизать на палку и вторую половину вытягивать, коченея нещадно, без права на отдых. Потому, что вертит лодку на ветру, так и норовит крутануть вокруг сетки. Нельзя допустить. Зацепится сетка за винт мотора, пока выпутаешь пуще закрутит, приходится рвать нещадно. А сети на вес золота у Егорчи.

Только успел сети поднять, скорей на берег, спешно снимать рыбу, чистить, мыть да в засол в деревянную кадушку, перемежая добротно солью слой за слоем. Опять же воды не нагреешь, промысловый лов он весь по холоду. Сполоснул сети, перебрал спутанные кольца на вешалах, до скорого вечера всё равно не успеют просохнуть на промозглом осеннем ветру. Только-только хватит времени сварганить уху на костровище в котелке, а там уже поспешай заново ставить сетево, пока совсем не стемнело. И так день за днём две, а то и три недели подряд. Потом будет отдых Егорче, пока схватывает озеро ледоставом.

Уже в привычном порядке сделал Егорча последние ходки за припасом на долгую зиму. Десять километров гари по озеру до ближайшей деревни. Перекупить у местных топлива в канистры, запастись необходимым припасом. Соль, спички, чай, консерва, мыло, картофель, крупы, кой-чего из одежды, свечи, патроны.

В этом году, под конец лета Егорча справил новый навес к избе под дровяник. С южной стороны приладил остов из жердей, укрыл густо еловым лапником сверху, оставив доступные ветрам боковины. В первую зиму, помнится натерпелся дровами, кидаясь с утра на заготовку сухостоин. Свалить, нарубить, перетаскать. Было дело. Теперь времена иные, учёные горьким спешным опытом. Дровяной запас на зиму Егорча привычно клал за летние месяцы. Жаркая берёза, пахучая смолистая сосна. Береста на быструю растопку печи.

Минувшим летом начала заваливаться труба. Крепил распорками, опасливо прилаживая свежеоструганные лесины на крыше.

В этом году сижковый нерест шёл на славу уже третью неделю кряду. Почти полна вторая кадушка. Добро. До весны хватит.

Сегодня Егорча готовил зимнее стойбище для моторки. Вскоре уже вытянуть лодку на берег, укрыть привычно за корневищем заваленной ветродуем вековой ели. По каткам, упирая рычагом-лесиной под корму, шаг за шагом. Далее привалить загодя запасённым лапником, мотор в избу, под нары, и до следующей весны.

Вечером Егорча сидел подле избы, у костровища, пёк окуней на жарких, полыхающих алым углях. Отчего-то вспоминались былые вечера. Городские.

***

Как правило, офис стремительно пустел сразу после шести. Коллеги разбегались по своим делам, кто куда. А для Егора наступало привычное и ежедневное. Две минуты ходьбы до ближайшего магазина. Восемь банок пива в пакет.

Сегодня всё точно также. Егор бросил напоследок взгляд в опостылевший монитор. Два отчёта, которые должны были быть готовы к сегодняшнему вечеру, плавно перетекли дедлайном на завтрашнее утро. Можно было бы конечно, затарившись пивком, сымитировать активную трудовую деятельность и посидеть в офисе, бесцельно втыкая в разное видео. Но соседний отдел задерживается по причине ежемесячной отчётности, и поэтому палиться не следует. Путь один – бесцельно шататься по улице до достижений ежевечерней кондиции.

В последнее время Егор уже не пил пиво, а попросту заливал его в себя. Первая банка целиком в один глоток, вторая в три захода. Привычное тепло разливалось внутри с каждым жадным глотком.

- Здравствуйте, Вам как обычно?
- Да, восемь штучек, пожалуйста. В Ваш пакет.

День был тяжёлый. Егор оформлял три контракта, после пытался было перейти к отчётам, но жажда ежевечернего погружения в анонимно-одиночный алкоголизм превозмогла. В последнее время Егор почему-то избегал даже традиционных пятничных посиделок в баре с коллегами. Рутинные, наевшие оскомину разговоры о работе, о личном. Ну их всех.

Егор даже втихомолку посмеивался сам над собой, не придавая значения прогрессирующей пивной патологии. Кстати, брал только Туборг. То ли из-за изрядно спиртового состава, то ли ещё почему. Другие марки почти не пьянили, а вот уже с пары Туборга, причём именно в жести, привычно и ожидаемо орошало. А дальше по накатанной. Бывало, доходило и до десяти-двенадцати банок за вечер.

Егор подхватил с прилавка пакет-майку с пивом и двинул к метро. Предстояло ехать на Гражданский проспект пересечься с Сергеичем по откатной схеме.

- Сергеич, привет, ты как?
- Здорово, Егорка! На месте, у выхода.
- Ага, я поднимаюсь.

Сергеич, то есть Артём Сергеевич Намазин, стратегически важный клиент тире контрагент Егора Балазейкина. Начальник отдела снабжения богатой и нужной конторы. Закупает материал в хороших объёмах, особенно в этом году. Предстояло договориться о том, что Егор справляет для Сергеича добротный бонус за отгрузки в рамках обычного отката снабженцу, а Сергеич, в свою очередь, башляет Егору обраткой треть от полученного. Схема стандартная.

- Привет, Артём.
- Привет.
- Давай, я сразу к делу.
- Валяй. Я уже примерно понял, о чём ты, Егор.
- Ещё лучше. Смотри, дело такое. Если идём по обычным условиям, то тебе выходит пять процентов с каждого контракта. Их у нас всего шесть до конца этого года. Есть предложение провести их как демпинговые, с обоснованием у нас, как конкурентных качелей. Если мы с тобой в это пишемся, то поднимаем бонусную часть до десяти процентов. Снижение наценки я беру на себя, а ты подтверждаешь необходимость допрасходов.
- Это понятно. Условия?
- Три процента. У тебя в таком случае семь вместо пяти. С учётом объёмов расклад, полагаю, вполне.
- Согласен. Не вопрос, Егор, давай.
- Отлично. Тогда я завтра озвучиваю, ты, если что, подтверждаешь, и в путь.
- Добро.
- И это, Артём. Ты номер черкни себе второй мой по поводу этих вопросов.
- Некорпорат?
- Ага. Бережёного, как говорится.
- Это да.

Дело было сделано. Приятно иметь дело с понимающими людьми. Егору итог скоротечных неофициальных переговоров грозил лишними тремя сотнями тысяч рублей ежемесячно. Шесть контрактов умножаем на три сотни. Есть, ради чего стараться.

Попрощавшись с Сергеичем, Егор свернул в ближайший от метро двор, смачно щёлкнул первой банкой, уложил в один заход. Вторая легла видимо слишком быстро. Поторопился. Приятное жжение внутри быстро сменилось повышенным слюноотделением. Егор с удивлением успел подумать, что последний раз блевал в девятом классе после портвейна. Хлынуло со всех щелей, как говорится. Через рот, через нос, пенной струёй, прямо на скамейку, на которой лежал пакет с оставшимися шестью банками. Похуй. Перекурить, отойдёт.

Егор высморкался тут же, на скамейку, подхватил пакет с пивом. В носу ощутимо отдавало свежей блевотой. Пройдёт. Считай, даже провалиться не успело толком. Отчего-то прямо-таки пучило нервным истеричным смехом. Егор свернул к ближайшей парадной, с опаской, озираясь, справил малую нужду. Пожалуй, имеет смыл передислоцироваться. Вышел на Гражданку и лицом к лицу столкнулся с Ией.

- Егорка! Привет!
- Привет, Ия!
- Ты чего тут?
- Гуляю.
- Ага, вижу, как гуляешь.
- Есть немного.
- Могу составить компанию.
- Ну, давай.

С Ией Егор познакомился полгода назад. Банальность, но Ия приходила на собеседование. Егор как раз курил на крыльце бизнес-центра, когда она вышла. Случайный разговор.

- А Вы здесь работаете? – прикуривает тонкую сигарету, улыбается.
- Уже второй год.
- Надо же. И как платят?
- Пока вполне исправно.
- Как считаете, имеет смысл влиться в Ваш коллектив? – кокетливая улыбка, томный взгляд.
- Если лично моё мнение, то обязательно.

Стандартный флирт. Видимо Ие действительно глянулась работа, видимо действительно была нужна. В тот же вечер они продолжили разговор в ресторане. За счёт Егора. После поехали к Ие домой. Она снимала комнату на Сенной. На работу она так и не устроилась потом, видимо нашла предложение получше, но тот вечер закончился тем самым, на что Егор и рассчитывал. После пяти шотов текилы на каждого вперемежку с разливным нефильтрованным.

- Будешь сверху?
- Не люблю. Давай так же.

***

Марьялакши по-карельски это Ягодный залив. По лету Егорча частенько наведывался сюда за ягодой. Вдоль берега тянулся светлый, пронизываемый лучами солнца сосновый бор, богатый черникой. Чуть дальше, вглубь материка, начиналось болото, не особо топкое, год от года желтеющее к июлю россыпями сочной морошки. Если от болота забрать вправо, через пять километров хода строго на север начинались вырубки, уже начавшие зарастать, но по осени изрядно усыпанные брусникой.

Герчину заимку Егорча обнаружил летом прошлого года случайно, когда огибал болото по левому краю. С той стороны озеро соседним с Марьялакши заливом глубоко вдавалось в материк. Если Егорчину избу с берега ни за что было не заприметить, скрытую в полсотне метров от берега в густом ельнике, то эта стояла почти на самом виду, в десятке метров от песчаного побережья промеж двух высоченных сосен. Низкая, скособоченная, уже оседающая нижними венцами во мху.

Рядом же Егорча обнаружил и могилку хозяина. «Герчин Николай Павлович» - гласила полустёртая дождями табличка на замшелом кресте. Видать помер тут же на заимке, а после местные, найдя, захоронили, не свезя на погост. Кой какая утварь да одежда в избушке были, и запас дров покоился под нарами и возле печки, но судя по всему сюда уже никто не наведывался. Егорча заворачивал к избе после ещё пару раз при оказии заприметить следы посещения местных, но всё оставалось как прежде.

По такому раскладу Егорча решился присмотреть на заброшенной заимке чего-либо полезного себе в быту, раз уж осталось без хозяев.

Стылый ветер разгонял рваные тучи. Пожалуй, к вечеру нагонит волну, задерживаться надолго совсем не след. Солнце промеж туч бликовало на светлых сосновых стволах. Оставив моторку в заливе, Егорча, на всякий случай без лишнего шума, вышел к Герчиной заимке. Песчаное побережье было чистым. Никто не наведывался. Добро.

Неплотно прикрытую дверь, как и оставил её в прошлый раз Егорча, видимо придавило притолокой, зажав снизу в порог. Оседает избушка. Егорча вставил приклад автомата, надавил. Дверь поддалась. Упёрся локтем, со скрипом приоткрыл наполовину. Наскоро обшарил заимку.

Посуда аккуратно выложена на полке, укреплённой над столом, возле маленького окошка. На печи армейский котелок, чайник без крышки. В ящике стола пара ножей, свеча, спички. К центральной потолочной балке прибит ящик, чтобы хранить съестные припасы от лесной живности. В нём Егорча обнаружил полпачки чая, соль в банке, немного сахара. Всё самое необходимое случайному путнику.

На нарах старый матрас, стёганое одеяло. На вбитых подле печки в бревенчатую стену гвоздях пара видавших виды телогреек с торчащими из дыр клоками серой ваты. Поживиться, пожалуй, что и нечем, Егорче этот нехитрый скарб ни к чему. А вот мало ли кто какими судьбами окажется на заимке, тому может и сгодится.

Егорча вышел наружу, привалившись плечом, прикрыл дверцу. Уже не входит до конца в проём. Обогнул избушку, заглянул с торца под двускатную крышу. С правого края лежат два подёрнутых ржой капкана средних размеров. Уже хорошо. По зиме можно будет проставить на острове. На зайца очень даже сойдёт. Егорча подхватил капканы, стащил с крыши на землю, осмотрел. Вроде целые, механизм рабочий. Обшарил напоследок взглядом окрест. На вешалах на берегу болтается на ветру кусок старой изодранной насквозь сетки, позвякивая оставшимися кольцами.

Пожалуй, что всё на этом. Егорча закинул автомат за спину, подхватил в левую руку капканы. Пора в обратный путь, ветер крепчает.

Последний, самый широкий пролив по пути к острову дал-таки свирепой боковой волны. Моторка то падала между тёмными буграми холодной воды, то, натужно завывая, штурмовала чуть наискось очередной гребень.  По итогу Егорча не стал огибать остров к своему заливу, а притабанил на противоположной от избы стороне. По утру всяко проще будет перегнать лодку, коли утихнет непогодь.

Егорча завернул в укрытую от волны загубину, поднатужившись, наполовину вытащил моторку на приплесок.

И в это время между порывами ветра со стороны избушки отчётливо донёсся звук выстрела. Следом ещё один. И ещё.

***

- И вот в этот момент Ваша реплика должна быть как выстрел! И каждая следующая тоже как выстрел! И ещё! – преподаватель Вячеслав Ильич, указав пальцем в потолок, обвёл торжествующим взглядом группу обучающихся. – Как только Вы почувствовали, что инициатива перешла в Ваши руки, тут же, не дав опомниться, добиваете оппонента. Аргументированно! Веско! Бескомпромиссно!

Егор Балазейкин попал на эти курсы случайно. Он даже не понял о чём речь, когда в первый раз услышал это словосочетание. Нейролингвистическое программирование.

- Егор, мы решили тебя премировать! – руководитель коммерческого отдела, Сергей Сергеевич бросил быстрый взгляд на вошедшего Егора и опять обратился к монитору. – Вот, посмотри. Ты делаешь успехи последнее время. Весьма заметные успехи в переговорном процессе с контрагентами. Из помощника менеджера ты за каких-то четыре месяца вырос до кого?
- До менеджера, Сергей Сергеевич.
- Совершенно верно, Егор. А это успех. И даже больше тебе скажу, это не только успех, но и начало пути к тому, чтобы тебе занять моё место. Почему? Потому, что мне пора на пенсию. Но мы не об этом. Мы о твоей премии, Егор. А твоя премия сегодня это ни много, ни мало целая неделя обучения за счёт компании основам практического «энэлпи».
- Чего основам, Сергей Сергеевич?
- Три буквы, Егор. НЛП – нейролингвистическое программирование. Что, никогда не слышал о таком?
- Не доводилось.
- Вот держи. Здесь программа курса и оплаченный счёт. Начало занятий в понедельник. Поздравляю тебя. Вернёшься в наш дружный коллектив после этого обучения совершенно другим человеком.
- Это почему, Сергей Сергеевич? Какое-то особенное обучение?
- Узнаешь. Всё узнаешь сам, Егор.

Так Егор попал в группу к Вячеславу Ильичу, тренеру-практику по нейролингвистическому программированию. Суггестия, милтон-модель, раппорт, субмодальность и так далее и так далее. В первые дни обучения Егору порой хотелось сказать Вячеславу Ильичу, что с людьми так нельзя. Но Вячеслав Ильич, казалось предугадывал все эти мысли.

- Ещё раз, дорогие мои. То, что я Вам преподаю, нужно Вам, не мне. Вы этого захотели, Вы заплатили за это деньги. Вы все знаете, что это Вам может пригодиться в работе. А до какой степени применять полученные знания решать Вам. Здесь я умываю руки и отправляюсь замаливать грехи. И тратить Ваши деньги.

Знания Вячеслав Ильич действительно давал ценные. Егор словно заново открывал для себя мир взаимоотношений с людьми. Если в двух словах, то согласно науке Вячеслава Ильича, нет такого человека, которым невозможно манипулировать. Манипулировать можно и нужно всеми. Применяя всевозможные методы воздействия.

Именно этим Егор и занялся со всем энтузиазмом, получив спустя неделю сертификат об успешном окончании курса и сдаче экзамена.  В общении и взаимоотношениях с клиентами. Потом и с коллегами по работе. Несмотря на то, что в курсе Вячеслава Ильича было много вещей, высосанных, что называется из пальца, но, тем не менее, читать по лицам и движениям настроения человека он научил Егора отменно. Сложности начались позже.

Они начались тогда, когда Егор начал практиковать это самое своё «энэлпи» в семье. То есть с Соней. Отношения и так уже давно не клеились. Соня часто бывала недовольна и поздними возвращениями Егора с работы, и до сих пор съёмной квартирой. Егор отчасти понимал её. Конечно ей, как хозяйке очага, принципиально иметь и свой собственный угол, и уютного мужа в полном своём распоряжении. Но отказать себе в вечерних возлияниях Егор не мог. Как и накопить на квартиру, меняя в среднем раз в два года работу.

Со временем Егор заметил странную вещь. Ему вполне успешно могло удаваться к примеру недели две, а то и три подряд уводить Соню от скандальных разговоров. Вовремя менять тему, заговаривать её любыми пустяками лишь бы она не начинала его пилить своими претензиями и вопросами, не имеющими ответа.

И всё бы ничего, но раз от раза всё более усугубляющимся и закономерным результатом этих успешных действий Егора становилась очередная Сонина истерика. Со временем истерики стали походить на нервные неконтролируемые Соней срывы. Егор не чувствовал себя виноватым. Он стал опасаться Сони в такие моменты. И при это совершенно чётко отдавал себе отчёт в том, что это именно он довёл её до такого состояния своими действиями.

Вспоминая потом эти давно минувшие события долгими вечерами, просиживая у костра на острове, он перестал винить Соню в её уходе, понимая, что сам во многом подготовил её к этому.

***

Егорча застыл на берегу, прислушиваясь. Первые два выстрела вроде прошли дуплетом, третий с заминкой, как после перезарядки.

Совершенно некстати в голове всплыли слова Вячеслава Ильича: «Зачастую не люди определяют события, но события меняют людей».

Егорча положил обратно в нос лодки подхваченные было капканы. Отчего-то порадовался, что подходил с подветренной стороны, а значит моторку его скорей всего с той части острова слышно не было. Там и прибой, и ельник шумит на ветру. До избы примерно с километр, если по берегу. Чуть покороче, если напрямки, посередь острова, через бурелом. Варианта не иначе, как два. Либо кто-то разряжает патроны, прося о помощи, либо бедокурит. Другое в голову не шло. Судя по звукам, обычная гладкостволка. Егорча подхватил автомат в правую руку и скорой бережливой рысью ломанулся в самую чащобу, вглубь острова. Следовало как можно скорее разобраться с этой пальбой.

Мысли на бегу путаные, роятся. Тут и вперёд выглядывать и бег свой, собственный всё же струнить, чтоб не коровой через взгорки ломиться. Про заимку вроде знать некому. Уже который год никто не наведывается. Это если не считать Пахома, земля ему пухом, да Генки. Местные, те окрест, бывает, стрекочут моторками, но и то в сезон если, по ягоду. А три раза подряд садить это что ж выходит? Зверя на острове такого осенью не будет, чтоб по нему стрелять. Ни медведь, ни сохатый до стойкого льда не появятся. Беда если какая у кого, так тоже какой резон, не зная заимки, шуметь. Даром, что островьё, хоть и рядом материк, а до обитаемых мест глушью прилично выйдет.

Егорча специально забирал чуть левее от избы, там, сразу за болотиной ельник гуще не в пример. Прямо в мох, в самый ягель и черничник свисают густые еловые лапы, удобно подойти незаметно к самой заимке. А правее, сразу за избой, там прогалина, обрамлённая светлыми соснами.

Сдерживая, успокаивая дыхание, Егорча перешёл на быстрый скользящий шаг. Бесшумно ступал по мягкому мху, стараясь не шелестеть черничником. До избы оставалось метров сто, когда Егорча сквозь шум ветра в кронах услышал перекликающиеся голоса.

Медленно, пригибаясь к самой земле, огибал Егорча ель за елью, приближаясь к избе. Вот уже раз, другой мелькнула она тёсаным срубом сквозь густые ветви. Скрадывая шаги, Егорча прислушался. Вот вроде звякнули кружки. Обрывки разговора. Надо подойти ещё поближе. Егорча перехватил автомат, поправил ремень на плече, аккуратно снял с предохранителя. Не помешает. Чёрт их знает, этих пришлецов. Ещё метров десять вперёд. По пути, на мху осколки стекла. Вот оно что. По бутылкам палили.

Их было трое. Они сидели вокруг дощатого стола, возле самой избы, у костровища. На столе стояло две бутылки водки, вынесенная из избы щука в сковороде, зажаренная накануне Егорчей. Возле стола, прислонённые к сосновому столу стояли ружья, из которых и палили по бутылкам нежданные гости. Две гладкостволки. Егорча, не торопясь себя обнаруживать, присматривался под прикрытием елей к пришлецам. Странные какие-то все трое. В потрёпанной грязной одежде, сами тоже какие-то чумазые.

- Мокий, а ну как хозяин заявится, что будем делать?
- Да какой тут хозяин? Рыбачьё промыслует наверно.
- Изба-то обжита вроде.
- Ну и что? Ружьё тебе на что? Шмальнём разок поверх головы, сам испарится. Давай, Кныш, наливай ещё по сотке.

Верховодил троицей видимо этот самый Мокий в рваном армейском ватнике и с давно не стриженной копной волос. Он по-хозяйски облокотился на стол и ковырялся в зубах лезвием финки. Второй, которого назвали Кнышем, подхватил бутылку водки, плеснул изрядно в кружки. Не более тридцати им, определил Егорча. Лица испитые. Что за банда такая? И как их теперь выпроваживать? Эти по добру не уйдут.

- Кныш, что там? Пустая? Давай, сооружай мишень. Шмальнём ещё. Сахар, сгоняй-ка ещё за водярой в лодку. Заканчивается уже. – раздавал указания самый здоровый из троицы, Мокий.

Третий, до поры сидевший спиной, поднялся из-за стола, чтобы идти на берег. Как только он повернулся лицом, Егорча узнал его.

***

«Мираж» открылся всего три месяца назад и был самым популярным клубом в городе. Егор ходил туда ради Юльки. Отношения их начались на второй неделе первого курса. Юлька сама подошла первой, улыбнулась и просто сказала: «Ты мне нравишься Егор». У неё были каштановые волосы до плеч, карие, с загадочным блеском глаза и соблазнительная фигура.

Поначалу Егор был даже удивлён. Первые дни учёбы в институте, всё новое, однокурсники пока только приглядываются друг к другу. Юлька вообще не особо подпускала к себе парней, а тут такое дело – подошла первой. У неё была интересная особенность, которую раньше Егор не замечал у других девушек. Юлька умела подолгу и без слов смотреть в глаза. Но это всё случилось позже. Сначала у Егора появился конкурент. Звали его Женька. Женька Сахаров.

Юлька поначалу старалась не показывать своего отношения к Егору при однокурсниках. Они могли стоять вдвоём вместо какой-нибудь пары внизу, на первом этаже. В вестибюле, возле окна, выходящего на задний двор института, и болтать о чём угодно. Могли пообедать в столовке подгоревшей гречей или кислыми щами. Иногда, далеко не каждый день, Егор провожал Юльку. Три остановки на троллейбусе и ещё немного вниз под горку пешком. До Юлькиной квартиры на первом этаже потрёпанной временем «хрущёвки».

В общем, отношения их, по крайней мере для сокурсников, выглядели как угодно, только не любовью. Скорее обычной дружбой. Если такая, конечно, бывает.

Вообще всё было очень странным для Егора в этих отношениях с Юлькой. Он не сразу понял, почему его тянет к ней всё сильнее. Егор приезжал вечером под окна её квартиры и бродил, коченея на пронизывающем ветру. Осенью под дождём, зимой под снегом. Потом он начал приходить к ней в гости. Знакомство с Юлькиной мамой, горячий чай на мизерной кухне. Юлькина комната, её любимые книги, аудиокассеты. Вот тогда и появился Женька Сахаров.

Он учился с ними на одном потоке. Женьку особо никто из ребят не замечал. Он был слегка дороден и картав. Рыжие волосы, глаза чуть навыкат. Неумело курил на крыльце, стараясь не отставать от остальных. Когда Женька говорил, он нарочно растягивал слова и зачем-то старался вложить и в интонацию, и во взгляд как можно больше презрения.

По всей видимости симпатию к Юльке он таил очень давно, а её публичную дружбу с Егором помехой для своих ухаживаний не считал. У Егора с ним на эту тему состоялся всего один единственный разговор. Это произошло в начале декабря.

Как раз в один из вечеров декабря, в пятницу Юлька собралась в «Мираж». Обычно она ходила на дискотеку с подругами, своей шумной компанией. Егор приходил отдельно, с парнями и ждал медляков, чтобы пригласить Юльку. Но к этой пятнице у Юльки что-то не срослось с подругами по планам и она предложила Егору пойти вместе.  Условились, что он зайдёт за ней в начале десятого вечера.

Юлька открыла Егору входную дверь, сверкнула своими влажными блестящими глазами и улыбнулась.

- А у нас сегодня неожиданные гости – прошептала она Егору.
- И кто же?
- Сахаров Евгений.

Егор удивлённо взглянул на Юльку. Она, принимая у него куртку, мелко закивала головой, сдерживая смех.

- Да, Егор. У меня теперь есть второй кавалер. Он пришёл с розой, но потом ему стало плохо и сейчас он выпил таблетку и лежит на моей постели.
- Неожиданно. Как минимум.
- И он сказал, что я очень красивая и идеально ему подхожу.
- А ты что?
- А я ничего. Я тебя жду. – Юлька опять хитро прищурила глаза, улыбнулась, заговорщицки подмигнула Егору и пошла первой по коридору к себе в комнату.

Сахаров действительно возлежал на Юлькиной кровати. И даже не приподнялся, подавая Егору для приветствия свою рыхлую руку, покрытую рыжеватыми веснушками. Когда Юлька ушла на кухню ставить чайник, Женька неловко завозился на кровати.

- И часто ты к Юле в гости ходишь? – спросил он у Егора, старательно глядя в потолок.
- Бывает.
- Я к чему, я к тому, что ты не подумай, это я так.
- Я вижу. – сказал Егор, рассматривая алую розу в целлофане на Юлькином письменном столе.
- Если ты думаешь, что я люблю её, то это не так. – совсем невпопад сказал Женька.
- Да ничего я не думаю.

Хуже всего было то, что Сахаров поплёлся вместе с ними в «Мираж», и Юлька ему в этом не отказала.

А потом Женька успел пригласить Юльку на медленный танец. Егор как раз заканчивал с пятой кружкой пива в баре, когда заиграла «Аиша». Именно под эту песню он в первый раз танцевал с Юлькой медляк. Егор метнулся из бара в зал, на танцпол, и как раз подоспел к тому моменту, когда плотоядная Женькина рука обхватила Юльку за талию.

Потом уже, после, когда Егор вспоминал этот вечер, он неоднократно ловил себя на мысли, что ему было жалко Сахарова. Жалко даже в тот момент, когда Егор пинал его, лежащего в сугробе, по окровавленному лицу. Ведь Женька Сахаров был совсем не виноват в том, что ему нравилась Юлька.

***

Кныш подхватил со стола пустую бутылку из-под водки и направился уже неровным шагом прямо в сторону ели, за которой схоронился Егорча. Сейчас приткнёт её на какой-нибудь сучок, как и предыдущие, осколки которых валяются во мху. И начнут садить дробью.

Егорча выпрямился за елью, приподнимаясь со мха, взял на изготовку автомат. До Кныша шагов десять, Женька Сахаров, который теперь просто Сахар, как раз пока ещё на пути к берегу. А за столом остался самый опасный из троих, Мокий, и рядом с ним два ружья.

Егорча глубоко вздохнул и шагнул из-за ёлки навстречу Кнышу.

- Стой. – негромко сказал Егорча приближающемуся Кнышу, направив прямо на него автомат. Кныш замер на месте с открытым ртом. Дальнейшего не ожидали ни он, ни Егорча.

Мокий наблюдая за Кнышом, сразу увидел, как Егорча вышел из-за ели с автоматом наизготовку. Прикрываясь тем, что Кныш загораживал Егорче обзор, Мокий шагнул из-за стола к сосне, подхватил ружьё. Не глядя переломил, сунул руку в карман бушлата. Картечь, «нулёвка».

- Кныш, лежать! – крикнул Мокий и в тот момент, когда Кныш обвалился на ягель с пустой бутылкой в руке, Мокий вскинул ружьё и выстрелил. Метил чуть выше, по ветвям ельника, чтоб не задеть ненароком лежащего Кныша. Однако этот, с автоматом, неожиданно присел, буквально за полсекунды до выстрела и прянул в сторону, за ель. И всё. Только раскачиваются задетые им в прыжке еловые лапы. Вот это реакция.

Матерясь вполголоса и на ходу перезаряжая, Мокий бросился к Кнышу. Подбежав, вслепую шарахнул по ельнику, но куда там. Успел убежать этот лесовик. От берега доносился топот сапог. Это Сахар, заслышав выстрелы, ломился сквозь кустарник, размахивая третьим ружьём, оставленным им поначалу в лодке. Добро.

- Берите стволы и за мной! – крикнул Мокий Кнышу с Сахаром и бросился в дремучий ельник. Преодолев первые метров двадцать стремительным бегом, Мокий остановился, прислушиваясь. Сзади трещали сучьями Кныш с Сахаром, продираясь сквозь заросли. Этого и след простыл. С автомата он не стрелял. Сконил, значит. Убоялся. Значит можно нагнать. Так размышлял Мокий. Сдобренный водкой азарт охоты кипятил кровь.

- Чуть правее заберите, вдоль берега. А я напрямую. Загоним, как оленя.
- Мокий, ты чего по людям-то палишь? А вдруг он с автомата?
- С автомата он бы всех положил уже, если б хотел.
- Мокий, ты сдурел, что ли? – это Кныш. Вон и Сахар мнётся следом за ним. Сосунки.

Мокий перехватил ружьё в левую руку, правой прянул в карман ватника. Штук пять-шесть патронов. Хватит.

- Чо обосрались-то? Погоняем в охотку его. Стрелять не будем.
- Мокий, это человек всё-таки. Тормози, в натуре.
- Не бздеть, сынки. Я отвечаю. – Мокий повернулся и с бережением направился вглубь острова, держа ствол наизготовку. Никуда не денется. В озеро не убежит чай.

***

Егорча сразу после первого выстрела Мокия стремительно прянул вправо, вдоль болотины, там, где густой комариный ельник обступал побережье плотной стеной. В нём и с трёх метров не увидишь, кто таится за густыми, ниспадающими книзу еловыми лапами.

Осклизаясь стоптанными кирзачами на валунах, срывая мох и ломая ветви, метнулся напрямки метров пятьдесят. После присел, прислушался. Голоса приглушённо доносились от избы сквозь порывы ветра. Что-то кричал тот, которого звали Мокием. Не иначе, отрядятся в погоню. Отморозки. Принесло идиотов, на беду.

В рожке у Егорчи оставалось четыре патрона, ни больше, ни меньше. Было бы лишку, саданул бы очередью поверх голов, небось стихомирились бы разом. Со своими гладкостволками, хоть и три их было на каждого. А после и проводил бы с острова нежданных гостей. Никак. Второй автомат с полным магазином мирно покоился под крышей заимки, надёжно укрытый от влаги в пакете и стареньком ватнике поверх слоя песка над досочным перекрытием.

Автоматные патроны Егорча расходовал экономно с тех пор как на ладан дышала старенькая двустволка, полученная в наследство от прежнего хозяина заимки четыре года назад. Да и особой нужды расходовать боезапас не было. Рыбы на зиму Егорча солил в достатке, пока сетевал на осеннем нересте. Года не проходило, чтоб не вальнуть лося, либо оленя, опять же по осени, чтоб навялить мяса на зимнее межсезонье, упрятать опять же в добротной кадушке в сенях, рядом с рыбным соленьем.

А тут такое дело. Четыре патрона и трое отморозков, невесть откуда взявшихся. Егорча шумно выдохнул, и, уберегаясь, сдерживая дыханье, двинул вглубь острова, по каменистому взгорью, стараясь не оставлять следов. Аккуратно отводил ветви, стараясь ступать по каменистой россыпи, не оставляя следов во мху.

Что они смогут сделать? Двинут следом, рассыпавшись веером. Из вида друг друга не упустят, вряд ли поодиночке решатся ходить. В таком разе, если примут по следам вправо, вдоль прибрежного ельника, то так и пойдут, по восточному побережью острова. Знают ли остров, не знают, но вариантов у Егорчи пока что много. Либо забрать по каменистому взгорью левее, выйти к перешейку, а там перебраться на вторую, большую часть острова. Моторку вряд ли найдут, если только случайно не наткнутся. Либо, если пойдут вдоль берега. Но на то им резона нет.

Поразмыслив, Егорча этот вариант откинул. Схорониться на западной части острова, оно, конечно, надёжнее, но оставлять избу на руки этим охотникам. Пока у них хмель выветрится. Так, если прикинуть, какие-то залётные, погульбанят, запасы попортят, пока водка у них есть, может и уйдут по добру. А ну как набедокурят, заимку сожгут? Им-то что.

Нет, оставлять хозяйство без ведома не годится. Пугнуть бы их хорошенько, да так, чтоб издали. Но для этого сперва надобно к избе, разжиться патронами для автомата. А после так выгадать, чтоб издалека быть, иначе достанут с ружей, хоть и дробью.

Егорча остановился, шумно выдохнул, прислушался. Вроде перекликаются голосами вдали. Доносит ветром отголоски с побережья. Ин так и вышло, видать забрали вправо, вдоль берега. Тут, либо схорониться и спробовать пропустить их вглубь острова, затаившись. Схронов Егорча по всему острову знал прилично. Большей частью прошлых лет найденные берлоги. Но таиться зайцем в неведении, да с четырьмя патронами в запасе, опять же не зная, пройдут они мимо, или ещё чего удумают. Не годится.

Странно, но Егорча, прислушавшись к себе, удивился своему спокойствию. Казалось бы, дрожать ему всеми поджилками, скрываясь от негаданной напасти, ан нет. То ли хозяйство своё, выстраданное годами, вымученное трудами, столь дорого, то ли огрубел душой за время одиночества. Тут, как ни поворачивай, но пришлецов надо отвадить.

И Егорча решился. Круто заворачивая налево, к центральной части острова, не жалея дыхалки, побежал, уберегаясь, чтобы, дав хорошего круга, выйти к заимке с наветренной стороны.

***

Мокий, потеряв этого лесовика из виду в густом ельнике, сразу прикинул, что так за ним по острову не угнаться. Будет петлять зайцем, или залезет в какую нору и затаится. С другой стороны, не резон ему, вроде как, и в прятки играть. Вышел же на выстрелы, значит избушка его. Сразу видно, что обжитая. А то, что сконил и с автоматом в бега ударился, тоже хорошо. Значит прищучить его можно будет, никуда не денется

Мокий направил Сахара с Кнышом вдогон, пусть идут следом, да шумят погромче, а сам, повернувшись в обратку, двинул к избушке. Если он не разучился ещё соображать, этот Робинзон Крузо будет ошиваться где-то поблизости, вместо того, чтобы играть в кошки-мышки.

Мокий, держа наизготовку ружьё и прислушиваясь к долетавшим с побережья порывам ветра, неслышно продвигался, петляя в густом ельнике. На автомате вспоминалось всё то, что казалось уже давно забытым. Все навыки и умения, приобретённые Мокием на войне.

***

Родители Серёжки Мокеева развелись, когда ему было пять лет. Отчим пришёл к матери уже на следующий день после отъезда отца. Это потом уже Серёжка понял, что развелись мамка с папкой именно из-за него.

- Серёж, дядя Саша будет жить с нами, ты не против ведь, правда? – мама стоит в коридоре, рядом с ней дядя Саша. Мама поглядывает виновато, сминает нервно в ладони подол ситцевой юбки.
- А папа? Где папа, мам? Он уехал, да?
- Да, Серёж.
- По работе уехал, да? А когда вернётся?

Отчим напивался вечерами на кухне. Сидел перед печкой на скрипучем расшатанном табурете, курил папиросу в поддувало. Бывало, позовёт Серёжку к себе.

- Ты мужик, или не мужик? У тебя яйца есть? – спросит отчим и раскачивается на своём табурете, пристально всматриваясь Серёжке в глаза. А Серёжка стоит перед ним, растерянный, ёжится в одной майке и не знает, что отвечать. Отчим не отпускает, говорит что-то невнятно, клюёт носом, опуская голову всё ниже и ниже.

Это потом научится Серёжка отвечать. Позже, гораздо позже.

Мама избегала разговоров об отце, сколько бы Серёжка ни спрашивал. Когда ему исполнилось восемь лет, он спросил об отчиме напрямую.

- Ты уже совсем взрослый, Серёж. Я не прошу, чтобы ты понял меня. Надеюсь, что когда-нибудь сможешь простить. Так бывает, сыночка.

Серёжка молчал. Он научился молчать. И не плакать научился со временем. Ночью, в подушку, сдерживаясь. Потому, что за ситцевой занавеской, на диване мамка с отчимом.

В тринадцать лет Серёжка записался в качальный зал при погранотряде. Проводил там каждый вечер. Он был выше своих сверстников на голову. Как и отец в своё время. Серёжка видел фотографии. Потом мамка куда-то дела этот альбом, но у него сохранилось с десяток фотографий. Вот папка капитан футбольной команды в старших классах. Вот папка в армии. Он ВДВ. И был в Афганистане. Вон он с автоматом в руках и в песочного цвета форме.

Первый серьёзный разговор с отчимом у Серёжки случился, когда ему исполнилось пятнадцать. В тот вечер отчим, как обычно, напился.

- Серёга! А ну-ка иди сюда! Или тебе уже поговорить со мной не о чем? Ты мужик, или не мужик в конце концов, а?

Серёга зашёл на кухню, и не глядя, с правой ноги ушатал отчима виском прямо об печку. Схватил за руку, вытащил в коридор.

- Ты на кого залупаешься, сучонок? Да я тебя на ноги поднял, бля! Да я тебе ща…

Серёга приподнял отчима за подмышки, толкнул ногой дверь и уже с руки вышиб через крыльцо на улицу. Обернулся. Мамка стояла на пороге комнаты. На Серёгу она не смотрела. Нервно комкала в ладони ситцевую занавеску.

Отчим умер через полгода. Замёрз пьяный зимой в сугробе. Мамка не плакала на похоронах. Стояла на стылом ветру, пока закапывали могилу, кутала шею в чёрный шарф.

Потом запила. Через год Серёга, после девятого класса, собрав немногочисленные свои вещи, поехал в город поступать, чтобы выучиться на тракториста.

Высотная улица, дом 1. Именно так значился адрес военкомата в приписном Серёги Мокеева. Вместе с повесткой о прибытии к шестнадцатому июня. Тогда всё и началось. К тому времени у Серёги была за плечами хабзайка и среднее техническое на тракториста. Вариантов было немного, и, как и ожидалось, Серёга по распределению попал в танковые войска.

Извещение о смерти мамки пришло спустя полгода учебки. Возвращаться в деревню было не к кому. А ещё через месяц в часть пришла первая разнарядка по призыву желающих в так называемую «горячую точку».

После второй компании боевых действий в Чечне Серёга Мокеев и вернулся. На словах всё было проще. Гораздо более просто, нежели в новостных сводках по центральным телеканалам. Выводили контингент из Грозного. Те, кто там был, предпочитали не говорить лишнего. Опять же давали подписку о неразглашении. Да и говорить не хотелось. Ничего не хотелось.

Спился Серёга быстро. Встречи с друзьями детства, геройское возвращение в качестве ветерана войны. Конечно, вёз с собой деньги, и немалые. Поправил обветшавший после мамкиной смерти дом, накупил бытовой техники. Но встроить себя в мирную жизнь не удавалось. Леспромхоз к тому времени уже не работал, население перебивалось случайными заработками. А палёной водки было много. Как и желающих выпить вместе с Серёгой.

Через год он уже практически бичевал. Родительский дом более походил на притон таких же, как и Мокий, деревенских отщепенцев. В это лето к нему повадились ходить пьянствовать Кныш и приехавший на лето из города к своей престарелой бабке Женька Сахаров.

Собственно, Сахар и предложил сгонять развеяться на рыбалку. Притащил оставшиеся после деда ружья, снарядил лодку. Отправились на острова, Кныш обещал знатную рыбалку, бывал когда-то в этих местах. По пьяни заплутали, так и наткнулись на это зимовье на одном из случайных островов.

***

Мокий забрал сперва чуть к берегу, проверил моторку, на которой они с Сахаром и Кнышом приплыли на остров. После, пригибаясь к земле, осторожно стал подкрадываться к избе. Короткими перебежками, всё как раньше. Правда, нет привычного автомата в руках, как нет и всех ребят, что прикроют фланги и тыл. Давно уже никого нет.

Изредка Мокия накрывало тоскливыми мыслями о своей никчёмной жизни. Старался заглушить очередными запоями. А что оставалось делать? Можно было, конечно, остаться в своё время и дальше по контракту в армейке. Потому как втиснуть исковерканную войной психику в укладку обычной мирной жизни не удалось. А водка как никак глушила всё то, что неизбежно всплывало в памяти после тех лет.

Мокий не ошибся. Он вовремя заприметил, как осторожно подобрался к избе этот местный житель. Теперь Мокий успел разглядеть его получше. Сносная лесная одёжа, лицом не заросший, хотя, судя по зимовью, обосновался он тут основательно. Навскидку, лет на пять младше. Оглянувшись по сторонам, этот с автоматом быстро взобрался по короткой лестнице, приставленной к срубу со стороны входа и исчез под двускатной крышей зимовья. Понятное дело, он сам Мокию был ни к чему. Мокию был нужен автомат. Его можно загнать за хорошие деньги мужикам в деревне, что промышляют по зиме медведем.

Мокий взвёл курок и, благо скрадывали шаги порывы ветра в шумящих кронах, успел подобраться под прикрытие бревенчатой стены как раз в тот момент, когда этот стал спускаться обратно. Вот теперь никуда не денется. Выждав пару секунд, Мокий вывернул с ружьём наизготовку из-за угла и направил ствол прямо в спину Егорче, спускавшемуся вниз с автоматом в руках.

- На землю, быстро. На землю, лицом вниз, я сказал.

***

Егорча после своего марш-броска вышел к заимке аккурат с берега. Уберегаясь, с оглядкой вышел из-под прикрытия елей. Вроде никого. Ни голосов, ни шума погони. Сдерживая шумное дыхание, метнулся по лестнице под крышу, наскоро разгрёб сухой песок в дальнем левом углу. Вытянул свёрток со вторым автоматом, переменил магазин на полный.

Теперь главное вовремя схорониться на выгодной позиции неподалёку. Так, чтоб самому успеть заприметить возвращение нежданных гостей. Мелькнула было мысль затаиться тут же, под крышей, но нет. Всё одно их трое, а Егорче, в случае чего, в одиночку отсюда справляться будет не с руки. Считай, сам, как на ладони, взаперти, да и всяко лучше иметь в запасе возможность манёвра.

Наскоро окинув взглядом ту часть подступающего к заимке леса, что была видна Егорче с под крыши, он стал было спускаться вниз, когда уже возле самой земли почувствовал уткнувшееся в спину дуло ружья.

- На землю, быстро. На землю, лицом вниз, я сказал.

Это был Мокий.

- Спокойно, паря, не дрейфь. Побегал и будет. Автомат аккуратно прислонил к стене, а сам лицом в пол.

Пока Егорча медленно припадал на левое колено, судорожно соображая, как быть дальше, Мокий отступил на полшага назад, снял палец со спускового крючка, чуть отставив дуло ружья в сторону, чтобы подхватить автомат. В этот самый момент что-то с еле различимым шорохом порскнуло вниз с близстоящей ели. Тяжёлый удар в бок и в спину отбросил Мокия в стену сруба, длинные когти с двух сторон облапили голову, резанули по брызнувшим мякотью глазам.

За спиной Егорчи раздался истошный, раздирающий воздух крик. Это Мокий заваливался на спину, прижимая руки к окровавленному лицу. Он нутром почувствовал, что это всё, что это уже не исправить. Ненужное боле ружьё валялось тут же, выпавшее из левой его руки. Обернувшись, Егорча успел увидеть, как длинными стремительными прыжками уходила в густолесье крупная рысь.

Та самая рысь, с которой Егорча был знаком чуть ли не с самого начала своей жизни на острове. Бывало, он подкармливал её, оставляя рыбу или мясо чуть поодаль от избы, особливо по зиме, в пору стылых, трескучих морозов, когда вся лесная живность замирала в ожидании растепления. Два года назад, опять же зимою, в феврале Егорче случилось ей помочь.

Он как раз выходил к перешейку, когда увидел, как стая волков, растянувшись широким полумесяцем по заснеженному озеру, отсекла эту рысь от спасительного берега. То ли она неосторожно пыталась успеть проскочить напрямки через пролив между близлежащими островами, то ли стая нарочно её выслеживала, но Егорча в тот раз, не дожидаясь неминуемой кровавой развязки, дал короткую очередь в три выстрела по волкам. Хоть и близко было, но торопился, стрелял не прицельно. Стая метнулась в одну сторону, рысь в другую. На том и разошлись.

Егорча схватил ружьё Мокия, и, аккуратно спустив курок, забросил его на сруб, под крышу. Пусть полежит там покуда. Подобрав автомат, бросился в другую сторону, под укрытие елей. Отбежав метров тридцать, притаился. Мокий тем временем успел отползти на карачках от избы в сторону побережья, не переставая кричать. Скоро следует ожидать появления его приспешников. Если не успели далеко уйти, аккурат должны появиться из-за избы, будут как на ладони.

Так и вышло. Не прошло и пяти минут, как Сахар с Кнышом, тяжело дыша, как оглашенные вывалились из ельника, ошалело глядя по сторонам. Увидели Мокия, с криками ползающего по земле, и разом посерев лицами, подбежали к нему.

- Мокий, что с тобой? – первым оправился от испуга Кныш, пытаясь разлепить тому крепко прижатые к окровавленному лицу руки.

Мокий, не в силах видимо говорить, по-прежнему пытался на коленях ползти вперёд, рыча сквозь стиснутые зубы что-то нечленораздельное. Когда Кнышу удалось взглянуть на его изувеченное лицо, он невольно вскрикнул и подался назад. Оглянулся на Сахара. Тот вообще стоял, не двигаясь с места, с белым от испуга лицом. О чём-то перекинувшись короткими фразами, они подхватили Мокия под руки и потащили к берегу, к своей моторке.

Егорче издалека не было слышно, о чём они говорили. Он, потихоньку пробираясь за прикрытием деревьев вслед за ними, видел, как они перебросили Мокия через борт лодки, покидали следом ружья. Черпая сапогами прибой, спихнули лодку в воду, преодолели мелководье, толкаясь вёслами. Кныш бросился к мотору. Видно было, как нервничая и торопясь, он дёргает раз за разом стартер. Моторка взревела на холостых и тут же на полной гари пошла прочь из залива.

Егорча проводил её взглядом и, уже не таясь, вышел на побережье. Ветер постепенно стихал к ночи. Волны, обрушиваясь на прибрежный песок, шипели, пенясь, стирали оставшиеся следы сегодняшних непрошеных гостей.

Егорча постоял на берегу, слушая успокаивающий шум прибоя. Сгущались сумерки, накрывая серой пеленой безмолвную громаду острова. Егорча повернулся и скрылся в густом подлеске прибрежья.

***

Человека Егорча заприметил не сразу. Уже близилась осень к скорому ледоставу, и Егорча сетевал в ближнем островье, выбирая припозднившегося в этом году нерестового сижка.

Не каждый день даст хорошей погоды с утра. Чаще застит свинцовая хмурь суровеющее по осени озеро. Но и безоблачные утренние ясные зори более морозны, нежели серые непогодные сумерки. Стылая вода нещадно леденит пальцы рук пока метр за метром выбираешь с мелководья сеть двадцатой ячеи, полную некрупного промыслового сига, сверкающего серебром чешуи на утреннем, лениво восходящем солнце.

Ветер, за последние две недели окончательно повернувший на сиверко, гнал с большого озера крутобокую, частую волну, и Егорча не рисковал выбираться за дальние проливы.

Скоро, совсем скоро, ровно по первым числам ноября, затянутся берега свежей ломкой ледяной коркой, а далее будет нарастать покров день ото дня, забирая озеро тёмным и прозрачным, хрупким по первости льдом. Буквально неделя, полторы, и от заберега лёд встанет в два, три сантиметра толщиной, способный выдержать вес человека.

По первости, Егорча часто по утрам наблюдал, распластавшись по льду недалеко от берега, как снуют в прозрачной воде поднявшиеся с глубины к скорой зиме жирные, отъевшиеся за лето налимы.

В это утро Егорче оставалось снять последнюю пару, пущенных накануне сетей. Стояли они аккурат через ближний пролив, подле дальнего, выступающего в сторону большого озера мыса Эхо-острова. Про этот остров Егорче рассказывал ещё Пахом. Отчего-то возле него неоднократно находили прибитых утопленников. То ли течение какое огибало, то ли ещё что.

Пара сетей стояла как раз под прикрытием самого мыса через пролив с тем, чтобы не заилило прибоем от идущей с большого озера осенней ветровой волны. Притабанив почти к самому круто спускающемуся в глубину берегу, Егорча намеревался было уже подцепить белый пенопластовый поплавок, от которого уходила сеть. Тут он и заприметил левее, метрах в десяти какой-то ярко-красный комок тряпья, бьющийся на волне о прибрежные валуны. Следовало глянуть, что такое.

Это и был утопленник, прибитый к берегу. Красная вязаная шапка на голове и напузырившийся от воды в плечах вязаный свитер. С минуту Егорча, укрепив лодку веслом в каменистое дно, неотрывно смотрел на белую руку покойника, казалось помахивающую в приветствии из-под воды. Этого ещё не хватало. Тем не менее, оставлять его болтаться в стылой воде было совсем ни к чему.

Егорча пристал к берегу, подтянул лодку. Благо был в болотниках, зашёл по колено в воду. Пропустив верёвку под руки мертвяку, перехватил петлёй на спине. Он был лицом вниз, и Егорча так и потащил его из воды на берег, не переворачивая. Смотреть на лицо не хотелось.

Оставил в ямине промеж корней ближайшей ели, метрах в пяти от берега. Наломал лапника, прикрыл. После натаскал камней так, чтобы сложилась небольшая насыпь поверх. Неизвестно, сколько утопленник пробыл в воде, но хоть место можно будет указать, в случае, если кто окажется в островах с поиском.

Егорча вышел на берег, столкнул лодку. Ветер усиливался, нагоняя белые барашки на гребне волны. При такой погоде, через большое озеро, да на моторке, это совсем крайняя нужда должно. Стало быть, и на поиск навряд ли кто решится идти, даже если из деревни. Ладно.

Выбирая чуть после сеть, полную серебристого боками сижка, Егорча никак не мог отделаться от скорбных мыслей. Неслучайно и назойливо вспоминалась первая его встреча со смертью.

***

Каждое лето для Егорки Балазейкина было самым желанным временем года. Три месяца у дедушки с бабушкой в деревне. Речка, деревянный дом, баня. В хлеву боров, куры, гуси. Полные грядки клубники, заросли дикой малины вдоль изгороди, высаженные дедом кусты смородины вдоль изгороди. Ночные с дедом. Песчаная коса вдоль излучины реки. Ало рдеющий костёр на сушняке, чай с дымком, сетевание по глубоким омутам, либо удочкой по окунёвым ямам.

Егорка отправлялся на лето в деревню каждый год, в начале июня, сразу после окончания учебной школьной поры. За месяц составлял списки, что с собой взять, полнясь трепетным ожиданием скорой встречи с бабушкой и дедушкой.

Сперва поездом сутки, заспанный полустанок в шесть утра. Потом на стареньком автобусе, который смешно называется «пазик», полтора часа езды пыльным просёлком.

Автобус въезжает в деревню, мчит по центральной улице мимо осевших в землю со временем деревянных домов. Дедушка уже возле остановки, стоит, широко расставив ноги. Раньше был моряком. Он даже ходит, чуть раскачиваясь, будто под ним до сих пор зыбкая, раскачиваемая штормами палуба большого корабля.

С дедом всегда интересно. Вот они с Егоркой мастерят что-то возле дровяника. К примеру, ладят новую конуру для собаки. Или на рыбалке. Дед учил Егорку всему, что знал сам. Ставить перемёты по излучинам реки, так, чтоб потом, на утро тащить в лодку, полные бьющей хвостами мелочёвки. Или самоловки вдоль берегов, там, где тёмный омут с холодной водой может дать крупную рыбину. Как не заблудиться в лесу, если уйти далеко от берега. Не спутать иссиня-чёрную ядовитую ягоду «красавку», что может попадаться промеж спелой черники летом.

Ночное с дедом. Песчаная коса с редкими соснами, далеко, уступом взрезающая русло реки. Жаркий костёр, закипающий чайник на рогатке. Неторопливый плеск накатываемой течением волны о песчаное прибрежье. Тихо.

- Деда, а как тебе не жалко зверей и птиц стрелять, когда охотишься?

Дед, прежде, чем ответить, щурится на бездымное пламя костра, попыхивает беломориной.

- Почему ж не жалко? Жалко.
- А отчего стреляешь тогда? Ведь можно же в магазине купить мясо.
- Вот мы с тобой с удочками посидели, ушицы сварили. Жалко рыбёшек?
- Нет. Вроде.
- Уха-то свежая вкуснее поди, чем мамка с магазина сварит?
- Вкуснее.
- А почему зверей и птиц жалко?
- Ну они такие… - Егорка задумывается и тоже щурится на яркие, полыхающие в стороны языки пламени.

А потом деда не стало. Егор тогда учился в пятом классе. Это было весной. Талый снег во дворе, наледь на тропинках. Егор заходит в горницу, там укреплённый на двух табуретах свежеструганный гроб. Совсем непохожий на себя дедушка. Лежит, укрытый по грудь простынёй. Занавешенное скатертью со стола зеркало.

После погост, еловые ветви вокруг. Застящие взор горькие слёзы. Ветер, проникающий под полы полушубка. И стук собственного сердца, глухо бьющегося, сдавленного леденящей болью утраты.

***

Ветер усиливался, срывая пенные барашки с гребня волны. Егорча завернул в свой залив, на гребях подошёл к берегу. Сперва по одной перенёс к вешалам полные рыбы сетки. На сегодня, пожалуй, всё. Укрыть лодку от прибоя, снять улов. Пока чистишь сига на засол в избе подле растеплённой, потрескивающей угольями, печи, ветер подсушит оставленные на вешалах сети. Перетрясти их после, перебрать кольцо к кольцу. С сетеванием на этом году достаточно.

Соленья на зиму заготовлено, да и погода вряд ли даст последних дней перед ледоставом. Яростный осенний прибой добавлял Егорче забот с моторкой. Оставишь на берегу, даже если и вытянув надёжно, волной нахлещет за ночь. С утра выйдешь, а мотор наледью схвачен. Попадёт мало ли вода в редуктор, приморозит крыльчатку помпы и привет. А мотор следовало беречь.

На зиму Егорча укрывал лодку за корневищем когда-то подмытой прибоем и вывороченной ветром прибрежной вековой ели. Вытягивал на катках, надёжно укрывал загодя приготовленным лапником от снега. Теперь до весны. Сети тщательно досушить в избе, уложить в мешках под нары.

Впереди скорая в этих местах осень, которой уже к середине ноября поспеет на смену многоснежная метельная зима. Долгие тёмные вечера, завывающая вьюга за индевелым окошком. Отсветы жаркого пламени по бревенчатым стенам сруба из чуть приоткрытой печной дверцы. И время, растянутое воспоминаниями в бесконечность.

***

Это было самое начало так называемых «нулевых». Пресловутый «миллениум». Егор, будучи на третьем курсе, оказался на грани отчисления за неуспеваемость. Единственный выход -  это по липовой справке устроить себе академический отпуск. Благо были знакомые, помогли.

От нечего делать Егор устроился работать на деревообрабатывающий завод в пригороде. Деньги-то нужны, посиделки с сокурсниками никто не отменял. Неделя дневной смены, неделя ночной. Работа плёвая. Пилорама, строгальные станки, торцовки. Из бруса гнали вагонку, обрезную доску. Егор на упаковке. Собранный пакет пиломатериалов необходимо зажать прессом, упаковать в плёнку, перетянуть металлической лентой на закаточной машинке. После транспортёром переправить его в погрузочный цех.

Днём в цехах мастера, начальство. Поэтому суета и порядок. Приезжают фуры на погрузку, одна за другой. А ночную смену Егор уважал гораздо больше. Один дежурный мастер на четыре цеха, пакеты штабелируются на утро, никакого контроля по большому счёту.

Если выйти из цеха готовой продукции через дальние ворота и перемахнуть через заводской забор, то третий дом по соседней улице. Там принимают цветмет и тут же продают денатурат.

Цветмет добывали так. В заброшенном ещё с советских времён и неэксплуатируемом цехе полно старых нерабочих станков. Скручиваешь электродвигатель, выдираешь обмотку. В зависимости от размера движка – две, три штуки и на литр спирта уже есть.

На заводе Егора научили запивать денатурат крепким холодным чаем, не выдыхая. Так почти нет прогорклой, бьющей прямо в нос отдачи. Пили по ночным сменам в основном втроём: Егор, Ванька – водитель погрузчика и Михалыч – станочник-строгальщик.

Халява закончилась неожиданно. Отправившись в очередной раз ночью за цветметом, Егор с Ванькой обнаружили, что ворота в законсервированный цех намертво заварены в проёме. Видимо накануне мастера, совершая плановый обход, заметили раскуроченные станки. Тут же, неподалёку, возле стены стоял оставленный сварочный аппарат.

- Ну, дела, Егорыч. И чо теперь? Остались мы без ханки походу.
- У тебя деньги есть, Вань?
- Откуда? До получки ещё две недели.
- Да уж. И эта как раз в ночную. Подохнем с тоски по трезвянке-то.
- Как пить дать, Егорыч, и не говори.

Егор с Ванькой стоят перед заваренными дверями цеха. Угрюмо закуривают. Вдруг Ванька щёлкает пальцами и озаряется хитрой улыбкой.

- Егорыч, а есть тема-то!
- Что?
- Смотри. Сварочный аппарат вплотную к стене. Я подгоняю погрузчик. Вилами корпус разворотим, начинку вынем. Та же катушка, считай.
- Палевно, Ванёк. Аппарат, смотри, шведский, дорогой. Завтра мастаки, даже если забыли убрать сегодня, искать кинутся.
- А мы за некондиционные пакеты закинем корпус, обрезками доски закидаем сверху. Если что, ничего не видели, ничего не знаем. Мало ли кто между сменами тут шарился.
- Ну, ладно. Гони погрузчик. Давай к воротам сварочник припрём. Стена кирпичная, следы могут остаться, пока ломать будем.

***

Вздрогнув, Егорча проснулся. Утренние сумерки пробивались сквозь окошко, чуть высветлив потемневшие со временем бревенчатые стены избушки. За ночь, видать, заметно приморозило, и уютное дровяное тепло с вечера сменила прохладная свежесть. Растопить печку, сварганить чайку.

Зима в этом году наступила ранее обычного. Сперва ожидаемо утихли на время северные ветра, пока озеро не схватило первым тонким льдом. Потом неожиданно резко завьюжило непрекращающимися обильными снегопадами. Заметало круглыми сутками, без перерыва, и, спустя неделю Егорчин остров уже утопал в снежных заносах.

Согревшись парой кружек чая и протопив на одну топку печь, Егорча снарядился отправиться на лыжах на дальний конец острова, а там, может, и проливами до материка. Следовало осмотреться по следам, где какая дичина пометила снежную целину.

Плотно примкнув дверцу заимки, Егорча закинул автомат за спину и огляделся. Покуда обернётся туда-обратно, как раз свечереет. Свежеколотых дров полполенницы сложено ещё вчера в сенях, южная стена под скат крыши забита заготовленными с лета чурбаками сосновины.

Лес обступал утоптанный пятачок подле избушки нетронутой целиной. Чуть вышагни без лыж на свежий наст, сразу уйдёшь по пояс. Снег ещё не слежался, не осел. Тут и на лыжах если идти через ельники, то след выждать с неделю.

Егорча взял от венцов пару широких охотничьих лыж, привычно ухватил запятки навесными ремнями. Полста метров до озера, а там вдоль берега. На озере наст примело ветрами, укрепило солнцем, там идти будет легко. Пару километров по северной стороне, после узкий пролив, венчаемый излучиной песчаной косы, ныне заметённой.

***

В свой очередной запой Генка Щукин сорвался, как всегда, неожиданно. Сперва, как водится, банкетировали на работе в честь вечера пятницы. Коньяк поверх шести пива, отрывочные воспоминания из метро, когда возвращался домой. Пару раз пересаживался в обратную сторону, проехав станцию пересадки.

Светка домой не пустила. Генка спьяну минут десять долбился в дверь. После ничего не оставалось, кроме как стартануть на маршрутку в надежде успеть к последним электричкам метро.

Через сорок минут Генка уже отоваривался в привычном «ночнике» неподалёку от офиса.

- Вам как обычно? Туборга?
- Да. Только не шесть банок, а двенадцать, пожалуйста.

На часах было начало второго ночи. На следующий день к вечеру Генка взял билеты на ночной поезд.

Как и пару лет назад его по синей лавочке неудержимо потянуло в памятные места детства. Уже из поезда Генка отзвонил руководителю отдела и выпросил пять дней за свой счёт. Вырубил телефон и откупорил очередную банку.

Ехал в плацкарте. Через полчаса после отправления нарисовалась дородная проводница с постельным бельём, которое волочила за собой в мешке по проходу.

- Билеты готовим, пожалуйста. Молодой человек, пиво не пьём. Линейный наряд увидит – высадят.
- А если аккуратно?
- Если аккуратно - это в купе. А здесь точно высадят.

Последние три банки перед тем, как отрубиться, допивал в туалете.

На следующий день Генка удачно двумя попутками добрался до деревни. Дядьки дома не было. Соседка через дорогу сказала, что на той неделе свезли в больницу, в райцентр. Что-то с сердцем. Она же выдала ключи от дома. Генка наскоро протопил плиту на кухне и метнулся до продуктового за водкой.

Последний раз его видела та же соседка спустя пару дней Генкиного тихого одиночного пьянства. Он снаряжал моторку ехать на острова. Несмотря на осенний холод, был в дядькином свитере и красной вязаной шапке.

***

Ночную стыль покамест ещё не разветрило, но мороз был терпим, не давил. Яркое солнце искрило по заснеженной глади озера. Оставляя по правую руку островное побережье, ощетинившееся глухим ельником, Егорча пересёк пролив. Далее, забирая влево, оставить позади ещё пару островов.

Уступистые каменистые мысы, поросшие редкими кряжистыми соснами по весне добычливы на токующих глухарей. Достаточно с ночи облюбовать укромный кустарник, залечь и недвижимо дожидаться рассветных сумерек. Сейчас же, стоило Егорче остановиться, как вместо шелеста лыж по насту, на уши давило тишиной полное безмолвие.

Глубоко взрезавший берег материка залив Егорча одолел напрямки, посерёдке. Чуть правее уходила вглубь далёкая болотина, изредка, среди топи, перемежавшаяся чахлыми берёзами на островках багульника. Летом тут не пройти, но по краю, вдоль лесополосы, ближе к концу июля завсегда богато на спелую ярко-жёлтую морошку.

Ближе к загубине Егорча заприметил свежий след. Болото пересекала поперёк недавняя волчья тропа. Пройдя чуть дале, там, где полого уходил вверх по склону возвышенности редкий листвяник, Егорча углядел глубокую рыхлую борозду. Так и есть. Недавно шли сохатые, глубоко проваливаясь, по ещё не слежавшемуся свежему снегу. Если стае удалось удачно обложить поблизости лосей, будут пировать дня три, пока не оставят от добычи лишь крупные обглоданные кости.

***

- Пировать, так пировать, ребя! – Егор выудил из пакета первый малёк. Пили «Льдинку». Метиловый растворитель. Перед тем, как содрать алюминиевую пробку, следует перевернуть чекушку строго горлышком вниз и хорошенько садануть ладонью по донышку. В таком случае спиралью закручивается белёсый осадок. Когда успокоится, можно пить. Без этой процедуры от «Льдинки» выворачивало кишки на первом глотке.

Пили втроём: Егор, Мехляй и Василиса. На дворе стояла осень уходящего девяносто девятого, впереди грозил всевозможными коллапсами и концами света грядущий миллениум.

Василиса принёс «психов», грибов-псилоцибов.

- Ты в первый раз, Егор?
- Ну да.
- Смотри, если с технарём замешивать, может и не вштырить.
- Да ладно, Василиса, хоть попробую. По сколько жрать-то?
- Для первого захода пробуй двадцатку.

Есть грибы было противно, приторно пахли землёй. Егор уложил порцайку штабельком на краюху хлеба и так и захавал. Подождал с полчаса и решился повторить.

Приход случился после, минут через сорок, когда вся троица уже завалилась в клубешник на дискач. Егор стоял на лестнице, над танцполом, когда рэйвовая долбёжка вдруг ушла на задний фон. В ушах тонко пищало, частые вспышки страбоскопа резали глаза. Мутные силуэты Мехляя и Василисы маячили рядом. Они что-то кричали Егору в ухо. Так, словно в тумане, Егор кумарил ещё часа два, и только потом попустило.

Это было не в пример лучше того, что случилось после «психов» с Рогом, Вовкой Роговым. В тот раз тусили в подъезде. Рог уложил в себя восемьдесят штукарей на голодный желудок и неожиданно наглухо поехал башней. Стоило пацанам указать на кого-нибудь из них и крикнуть: «Вовка, смотри, мясо!», как Рог тут же кидался вдогон. С розочкой от пивной бутылки. Это уже во дворе было. С тех пор и пошло у них это название за грибами – «психи».

Егор не помнил, как потерял Мехляя с Василисой, и оказался на улице. Пока он долго и натужно блевал за углом клуба сзади подошли трое. Егор едва успел обернуться, чтобы их заметить. Вырубился сразу, после первого удара в голову. Очнулся без куртки и без денег в выпотрошенных карманах брюк.

***

Куропаток Егорча не углядел. Порхнули прямо из-под ног. За последнюю неделю прижало морозами и лес стоял замерший, трескучий. По такой погоде куропатка закапывается под наст для тепла, лишь красный гребешок торчит из снега. Безветрие мешало, не скрадывало шелест лыж. Тут, либо с собакой промышлять, либо по свежевыпавшему снегу, да чтоб с ветерком, тревожащим кроны деревьев.

Ежели заприметить чуть издали лежбище куропаток, то можно приладиться метров за пятнадцать и шарахнуть дробью с гладкостволки прямо в сугроб, в котором они и сидят.

В тот раз Егорча не обманулся насчёт волков. Стая гужевала поблизости ещё дня два. Морозными лунными ночами сквозь стены избы отчётливо доносился заунывный вой. В свою первую зиму на острове Егорча опасался, мало ли какой хищник повадится ходить к заимке на запах съестного. Даже прикапывал на всякий случай снегом то немногое, что выбрасывал на временную помойку в десятке метров от избы. Кости, или реже тщательно выскобленные банки из-под тушёнки. По весне, когда сходил снег, Егорча закапывал скопившееся за зиму в свою помойную ямину, укрытую лапником.

Последние две зимовки не было слышно даже отдалённых буранов. Раньше, бывало, местные искали медвежьи берлоги на окрестных островах.

В этот год Егорча приладился ставить на зайцев капканы, позаимствованные им по осени с Герчиной заимки. Высмотреть предварительно заячьи тропы, которых, особливо в морозы, натоптано вокруг было порядочно. На приманку клок жухлой травы, либо мелких осиновых веток.

Сегодня, вернувшись ввечеру до заимки, Егорча порядком растеплил печь на две топки для помывки. Уже не первый год думал проставить небольшим срубом баньку, чтоб не мыкаться с нагретой водой в ведре. Одно время Егорча даже присматривал на острове окрест подходящие сосновины небольшого диаметра. Но сруб лишь полдела. Из инструментов лишь ножовка с топором. Доски на пол и для наката, не говоря уж о двери, взять было неоткуда. Да и Пахом в своё время говаривал Егорче, что на каменку подбирается особый камень.

***

- Камень?
- Не, ты что. Чистый пластилин. Сегодня взял. Ща закатаем по парочке жирных плюшек. Это лучше, чем камень с пылью.

С Юраном Егор встретился неожиданно. Не виделись года два наверно, с тех пор, как закончили универ. Егор как раз вышел из продуктового с парой пива. На перекрёстке, мигнув фарами, притормозил чёрный джип. В открытое окно улыбался Юран.

- Ты чо, где?
- Нормально, Егор, слушай. В банке, в кредитном отделе. Уже год как.
- Что за банк? Я гляжу, нормально ты бабок поднял на паркетник, Юран.
- Не, на окладе не поднимешь. Это с леваков.
- А что за тема?
- Глухие кредиты. Те, что заведомо не вернутся. С них и процент. За то, что всё гладко оформлено.

За разговорами доехали из центра до спальника, где Юран снимал квартиру. Егор помог ему вытащить с балкона зимнюю резину.

- Ща Егорыч до сервиса метнёмся в гаражи. Пока переобуют вдуемся как раз.
     - И часто ты так?
     - Гашик-то? Под настроение.

    По пути тормознулись возле ларька купить поллитровку минералки. Оставив машину в шиномонтаже, зашли за гаражи. Пока Егор вылил воду из бутылки и проплавил с раскуренной сигареты дырку возле донышка, Юран размял хорошую плюху. Аккуратно приладил её на сигарету, спустил в пластик. Выдули. Следом заправили вторую.

    Егора размазало, как только они уселись в переобутый паркетник. Юран, привычный к дозняку раскатывал по городу, улыбаясь, что-то рассказывал. Егор сперва ещё мог что-то невпопад отвечать, но потом, с непривычки, его придавило наглухо.

Сперва пошло в разгон сердце, колотясь в бешеном ритме. Егор размяк, не в силах шевельнуться. Почему-то остро чувствовалось, будто застёгнутый ремень безопасности давит в плечо, вжимая безвольное тулово в пассажирское сиденье. И не было сил, ни отстегнуться самому, ни попросить Юрана. Подсев на измену, Егор совсем потерял счёт времени и лишь думал о том, чтоб не стукануло сердце.

    Отпустило его по словам Юрана где-то через час.

***

К середине зимы вода уходила всё дальше от берега, и под конец декабря Егорча рубил топором уже третью по счёту прорубь в ста метрах от берега. Сперва раскопать снежный покров на метр в глубину. После прорубал топором прямоугольный контур. При средней толщине льда в двадцать-тридцать сантиметров удобнее сперва не рубить до самой воды, чтоб не брызгало. Когда намеченный контур готов, скользящими сквозными ударами вдоль освободить вырубленный кусок от основной толщи льда и подтопить вниз, под кромку.

Егорча невольно улыбнулся, вспомнив свой первый опыт, когда минут пять безуспешно пытался вытащить плавающий кусок наверх, прежде чем додумался завести один торец под лёд и хорошенько толкнуть с противоположного конца. Чуть топор тогда не утопил.

Позже Егорча обнаружил, что если вырубленную полынью присыпать рыхлым снегом, то замерзает она дольше, нежели оставить с чистой водой. Тем не менее, особо когда хорошо приморозит ночью, с утра за водой всё равно приходилось идти с топором.

Обильные ноябрьские снегопады остались позади. Вместе с ними утихли и ветра. Казалось, природа замерла в преддверии очередной смены календарного года. Ночами лютовали трескучие морозы. Короткие зимние дни слепяще сверкали в лучах яркого солнца, бесчисленно отражаясь мириадами бликов по белоснежной глади озера. Безмолвная тишина, царящая вокруг, оградила линией горизонта привычные Егорче очертания дальних берегов так, словно за ними не было и не могло быть ничего иного.

***

Ощущение тишины, давящей на уши, было гнетущим и будто бы осязаемым. Егор шёл по узкоколейке, часто спотыкаясь о шпалы и распинывая в стороны щебёнку. Рельсы бликовали апрельским солнцем, высветляясь причудливыми красками бегающих искр. Егор знал, что искры это уже глюки. Как он оказался в этой промзоне, Егор не помнил. Шёл, тщательно всматриваясь в две нитки рельс, убегающих вперёд. Где-то дальше они искривлялись и скрывались за поворотом между пакгаузов. Остального, ни справа, ни слева не существовало.

Тарен Егору подогнал Гринго. В одной «бомбе» из индивидуальной аптечки шесть таблов.

- Смотри, Егор, одна, полторы, максимум две, не больше. Иначе может заглючить жёстко, до измены.

До измены пока не доходило, но третий табл был явно лишним. Егору казалось, будто он с трудом переворачивает вязкие тяжёлые мысли, монотонно долбящиеся в виски. Сперва он, как и советовал Гринго, закинулся одной. Минут двадцать ничего не происходило. Ровным счётом ничего. Мысль закинуть ещё две разом, пришла неожиданно. Как будто это не сам Егор подумал, а шепнул кто-то сторонний. Может это и было запоздалое действие первой?

А потом сознание вырубило начисто. Вторым отрывочным воспоминанием после узкоколейки посреди промзоны был гипермаркет «Лента». Круглосуточный. Егор обнаружил себя стоящим перед главным входом. Было уже темно. Безудержно клонило в сон. Карманы пусты, ни телефона, ни денег. Даже завалящего жетона на метро, и того нет.

Войдя внутрь, Егор долго шлялся между продуктовыми рядами. Взял вакуумную упаковку слабосолёной сёмги и литровую банку экспортной балтики-семёрки. Уйдя к рядам хозтоваров в дальний конец гипера, Егор наткнулся на укромный закуток перед дверью аварийного выхода. В этом месте вдоль стены стояли стеллажи с коврами, дальше линолеум в рулонах, ещё что-то. Полуметровое пространство между стеной и стеллажной стойкой было перегорожено решёткой метра два высотой.

Егор воровато огляделся – нет ли камер видеонаблюдения поблизости, уцепился за решётку, упёрся ногой и перелез на ту сторону. Пробрался подальше вдоль стены, стащил пару каких-то половиков, уложенных на заднем ряду стеллажа. Вскрыв зубами упаковку, Егор жадно съел сёмгу, запивая пивом, разложил половики на полу, лёг и тут же заснул.

***

Бережно развернув тряпицу, Егорча нарезал несколько добротных шматков. Этой осенью удалось взять на редкие сети четыре хороших лосося. Вычистив требуху, Егорча промазывал солью пока ещё не красное плотное мясо, заворачивал в чистую тряпку и укладывал в кадушку поверх мелкого нерестового сижка. Спустя время, в засоле мясо лосося краснело. Не в пример покупной норвежской сёмге, лосось не такой жирный, да и вкус совершенно другой. Чувствуется, что не из садка, где рыбу откармливают искусственными кормами.

Помимо солёного лосося сегодня на праздничном столе вареная лосятина и макароны. Егорча достал календарь, купленный летом во время очередной ходки в деревню за припасами. Взяв с укреплённой над столом полки карандаш, зачеркнул очередную дату – тридцать первое декабря.

Помнится, первая зимовка Егорчи на острове прошла без такой банальной и привычной в быту вещи, как календарь. Потом, уже весной, купил в деревенском магазине, стыдливо спросив у продавщицы какой сегодня день.

Ходки в деревню на моторке за основным припасом на зиму Егорча обычно делал под конец лета, пока не начало раздувать резкими осенними ветрами волну. Грузился под завязку, так, что моторка шла обратно порядком осевшей, разваливая скулами надвое водную гладь озера. Сперва основательно тарился в деревенском магазине по привычно заведённому порядку. Крупы, консервы, макароны, соль Из хозтоваров спички, канистра керосина, нательное бельё, мыло, прочая гигиена.

Запас горючки брал в канистры у одного из местных мужиков, Василича. Тот гонял на своей буханке до райцентра за сто километров. Там на заправке наполнял в двухсотлитровые бочки. Василич же по своему охотничьему билету прикупал для Егорчи патроны на гладкостволку. Заодно у жены Василича, Тамары можно было и подстричься.

Сегодня в четвёртый раз Егорча встречал Новый Год на острове. Выходило ровно три с половиной года полного забвения одиночной отшельнической жизни. Накануне Егорча достал свои сбережения и пересчитал то, что оставалось. Один миллион рублей.

***

Торговля «тройным» не прекращалась и ночью, но шёл одеколон уже по полуторной таксе. Работа в целом была не пыльная. Дневную смену продавщица заканчивала в семь вечера. К этому времени Егор подгребал в ларёк и сменял её до одиннадцати. После закрыть железными щитами витрины, расстелить матрас поверх ящиков с пивом и на боковую до восьми утра.

За одеколоном нескончаемой чередой шли бичи. Днём они собирали стеклотару, а вечером начинали отмечать очередной прожитый день привычным банкетом. Для этих целей и служила стальная цепочка, позволяющая открыть дверь на десять сантиметров.

Работу Егору предложил по знакомству Прохор. Он уже давно работал в комке, но на другой точке, неподалёку. А тут появилась вакансия на продавца-сторожа.

Погорел Егор через три месяца. Помимо левака с одеколона начал потихоньку обсчитывать покупателей. В особенности поддатых трудяг с находившегося рядом завода. Они как раз шли через остановку, на которой стоял комок, неизменно останавливаясь добрать пивка в дорогу.

Вынимая дополнительный заработок из кассы после одиннадцати, самому себе Егор в пиве тоже не отказывал. Возможно по этой причине где-то прилично напутал в расчётах, что взять себе, а что оставить для официальной выручки. А потом коммерс Саша, который и держал несколько комков вместе с Егоркиным, неожиданно устроил внеплановую ревизию.

Недостачу вычли из зарплаты за последний месяц работы. Как раз в размере месячного оклада. «Больше на глаза мне не попадайся, Егор» - таким было прощальное напутствие от коммерса Саши.

Спустя неделю комок пошли вскрывать втроём. Егор знал, что Прохор ночевать не остаётся. Закрывает витрины ларька железными ставнями на болтах и уходит через пару кварталов к подруге в общагу.

Егор знал, что гаечного ключа в комке не было, и гайки на болтах изнутри закручивали вручную. Если снаружи подцепить шляпку болта отвёрткой и подтянуть его на себя, тем самым прижав гайку к раме с той стороны, то можно аккуратно выкрутить сам болт.

Дрон согласился сразу, а Малёк поначалу застремался. Но Малёк был нужен. Тощий, маленького роста – он как раз сможет пролезть через проём раздаточного окошка, если выкрутить хотя бы пару болтов из четырёх и отогнуть металлический рифлёный щит центральной витрины. По итогу Егор с Дроном Малька всё-таки уговорили.

- Короче, парни, так. Там вся дневная выручка. Это раз. Саша приезжает за баблом с утра обычно. После ревизии должны были завезти сигарет, возьмём блоками самых дорогих. Это два. Ну и в рюкзаки набьём баклах пива задарма.
- Егор, а милиция если? Нас не заметут случаем?
- Малёк, не ссы. Там улица просматривается в обе стороны, магазинов рядом нет. Если что, можно быстро сквозануть за комок, там в арку, за гаражи и дворами ты уже на соседней улице. Скажи, Дрон.
- Верняк, Егорыч. Да и район бичёвский, в натуре. Кого там встретишь ночью возле завода?

К ларьку подгребли часа в два ночи. Перед этим раскатали поллитру водяры, рихтанув на каждого парой пива для храбрости.

Всё вышло именно так, как и планировал Егор. С правой стороны центрального щита сначала нижний, а потом и верхний болты чуть поддались наружу, стоило только поддеть их тонкой отвёрткой. Медленно, по пол-оборота выкручивал Егор болты, пока Дрон с Мальком стояли рядом, нервно озираясь по сторонам.

Кровь, подогретая алкоголем, жарко стучала в виски. Прерывистое дыхание и чуть подрагивают руки в адреналиновом ожидании успешного финала затеянной делюги.

Прохор выскочил из неожиданно распахнувшейся двери комка в тот момент, когда Егор с Дроном начали отгибать в сторону щит, закрывающий витрину, с той стороны, где были выкручены болты.

- Убью, суки! – как можно громче заорал Прохор, замахиваясь увесистым молотком, который, как помнил Егор, зачем-то валялся в ларьке за ящиками с пивом, под электрощитком.

Дрон с Мальком бросились через дорогу в одну сторону, Егор, стремительно прянув за угол комка, в другую. Убегая, он думал только об одном. Успел или не успел опознать его Прохор в слабом свете стоящего неподалёку на остановке уличного фонаря.

***

Егорча прикрутил фитиль керосинки, приподняв стекло, легонько дунул на язычок пламени. Ночная темь разом ввалилась в уютное тепло избы сквозь индевелое оконце.

Теперь только отсвет рдеющих алым угольев из приоткрытой печной дверцы чуть высветлил южную стену сруба возле нар. Ещё с полчаса выждать и можно будет закрыть трубу, не боясь угореть.

Егорча поднялся с табурета, толкнул наружу дверь, обитую войлоком. Через холодные сени вышел на мороз, не вздев ватника. Долго стоял, задрав голову вверх, не ощущая холода.

Бездонное чёрное небо в россыпи ярких далёких звёзд всматривалось ответно, словно готовясь свалиться разом вниз и накрыть своим бескрайним куполом такой малый сегодня размером остров.

Оставалось полчаса до Нового Года. Где-то там пили и веселились остальные люди. Желали друг другу всего самого наилучшего и мысленно расставались с прошедшим.

Там, в суете далёких городов, оставленных когда-то Егорчей, продолжалась та самая жизнь, в которой он так и не сумел отыскать своё. То, что могло бы наполнить смыслом каждый прожитый день.

Остров безмолвствовал. Замершие в морозной тиши островерхие ели высились над Егорчей, ещё более усиливая ощущение собственной малости перед тем вечным и незыблемым миром, что был вокруг.

В сенях на завалинке покоилась выложенная пару часов назад остудиться литровка водки. Егорча взял её ещё летом в сельмаге и приберёг до поры.

Вскоре далёкие куранты на Спасской башне дадут отсчёт новому календарю. Егорча подхватил в сенях запотелую литруху, плотно прикрыл за собой дверь, уберегая тепло добротно протопленной избы. Чиркнув спичкой, заново запалил керосинку. Крутанул винтовую пробку и плеснул в кружку первую сотку. После первой волны жгущего нутряного тепла накинул вдогон вторую.

Задумчиво глядя на подрагивающий язычок жёлтого пламени сквозь подёрнутое причудливыми разводами копоти стекло керосинки, Егорча калейдоскопом прокручивал в памяти всё то, что связывало его незримыми нитями с жизнью.

С той самой жизнью, которая не остановилась и никогда не остановится в своём неустанном марафоне. С той самой жизнью, что вечным течением гонит щепки чьих-то судеб в заданном временем русле. Огибая встречающиеся попутно острова забвения. Минуя их, чтобы замкнуться кругом и начать всё сначала.

***

Летом будущего года заимку случайно обнаружат туристы-байдарочники из Москвы, остановившись для ночлега аккурат на приглянувшемся им песчаном берегу залива.

Убрав валежину, которой неизвестный хозяин, уходя, когда-то подпёр дверь снаружи, они будут долго рассматривать и фотографировать на память внутреннее убранство избы.

Тщательно выскобленная посуда на полке. Аккуратно сложенная поленница берёзовых дров подле печки. Рядом запасливо приготовленная береста на растопку.

Не решившись нарушить заведённого кем-то строгого порядка, они, ничего не тронув, так же подопрут снаружи дверь рогатиной, точно хозяин вскоре вернётся обратно после своей отлучки.

Переночуют на побережье и наутро двинутся в обратный путь.

Дядюшка Фангус , 28.09.2017

Печатать ! печатать / с каментами
Камрады, сайт очень нуждается в вашей помощи. Если можете, поддержите нас. Наши реквизиты вот здесь. Заранее большое вам спасибо.

Ваша помощь

ты должен быть залoгинен чтобы хуйярить камменты !


1

SIROTA, 28-09-2017 11:34:13

Афтор, я перванах! Я вахуе! Приём!

2

Непризнанный, 28-09-2017 11:34:43

\камент о сломанном скролле\

3

SIROTA, 28-09-2017 11:34:52

Какты столько нахуярил, Ярила,..

4

SIROTA, 28-09-2017 11:35:33

Кто-нить дочетаит?

5

SIROTA, 28-09-2017 11:36:40

"Минуя их, чтобы замкнуться кругом и начать всё сначала." Не надо.

6

Запиздухватуллин, 28-09-2017 11:39:29

ебааать кирпидон

7

Запиздухватуллин, 28-09-2017 11:45:36

а чоита чирес шесть лет апять выложил тожи самое

8

Запиздухватуллин, 28-09-2017 11:46:04

четали уже в 11м годе

9

Хулео Еблесиаз, 28-09-2017 11:52:24

Было ужэ, но пиричитаю

10

Дядюшка Фангус, 28-09-2017 12:03:38

ответ на: Запиздухватуллин [8]

комрадэн это целиком теперь простыня запилена зафиналенная

11

Запиздухватуллин, 28-09-2017 12:50:00

ответ на: Дядюшка Фангус [10]

ааа, ну хуле, это фсьо меняет такда

12

Фаллос на крыльях, 28-09-2017 13:06:25

- Племяш! Здорово! Какими судьбами?
- Да вот. Собрался, дядь. Давно не был.
- Давно, давно. Молодец племяш. Ну проходи, хуи дрочить будем.

13

Херасука Пиздаябаси, 28-09-2017 13:31:09

заебалсо четать, но заебись

14

Бобр, 28-09-2017 13:43:49

падиагонале... про Гринго есть, ыыыы.... тока это - "разговеется" - это из другой оперы

15

Хантяра , 28-09-2017 14:01:52

нихуя ты левтолстой

16

Rideamus!, 28-09-2017 14:01:54

хорошо
но - вроде бы уже было, частями

17

Дядюшка Фангус, 28-09-2017 14:21:44

ответ на: Rideamus! [16]

Дядюшка Фангус, 28-09-2017 12:03:38

ответ на: Запиздухватуллин [8]

комрадэн это целиком теперь простыня запилена зафиналенная

18

tumbler., 28-09-2017 14:22:19

'с ларька', 'с автомата', 'в рожке', блять. спирт они метиловый пьют, нахуй. показания поперепутаны все, в пизду. ну, ёбаный нос.

19

SIROTA, 28-09-2017 14:57:58

Щас, начнём старые крео перекапывать. Хотя, лучше, чем куська.

20

Шлоссер, 28-09-2017 15:19:48

Афтар ты тут написал все слова, каторые ты знаиш?

21

Фаранг, 28-09-2017 17:25:45

Хуяссе кирпич

22

Бедуин, 28-09-2017 17:37:42

Не понял, помер, что ли Егорка?

23

Бедуин, 28-09-2017 17:40:15

Пиздец, кокой-ты, Все умерли.

24

Фаранг, 28-09-2017 18:37:35

ответ на: Бедуин [22]

Я таг понял , вернулся в мир.

25

Илья Николаич, 28-09-2017 20:08:37

Интересно написано
Но непонятно он чё , накатив водчилы сьебал в город обратно или утопился нах в проруби?
И чёт быстро он из офисного барыги тусовщика бухаря превратился в невьебенного следопыта карельского
Но повторюсь, читал с интересом, видно автор не раз сцал похмельным утром в заросли морошки

26

Роттвайльская мясницкая собака, 29-09-2017 12:26:17

Прочитал, понравилось.
Только ржал, когда образ писателя гешина проступает за описанием баночного пива 8шт

27

З.Поулыбалло, 29-09-2017 13:05:07

ебсть, автр
ты не заебался это писать?

но написано хорошо
не спотыкает

28

maks, 29-09-2017 13:35:08

Часть прочиталх заебись. Буду читать дальше, но почему блять "егорча"? Егор же, нормально имя, нахуя колхоз?

29

maks, 29-09-2017 14:55:24

Заебись написано. Но вот эои печево, варево глаз царапают, ну не говорят так городские, даже понаехавшие. Нахуя эта посконность

30

СтарыйПёрдун, 29-09-2017 16:13:20

Пофтор зощщитан!
Ждйём пра кожку и цобаку керпидо нам  Ыыыыыыы

31

зззмей, 29-09-2017 18:23:29

Я таг понел, ЛГ, после четырёх лет мауглевания в лису, начал пить, затем курить и гаварить , вслецтвие чего праизашол абратна в чилавека и сыбся обратно в горат, тратить пижженый лимон денех.

32

maks, 29-09-2017 20:43:12

Ахуеть финал...

33

Фаллос на крыльях, 30-09-2017 04:26:28

ответ на: maks [29]

>Заебись написано. Но вот эои печево, варево глаз царапают, ну не говорят так городские, даже понаехавшие. Нахуя эта посконность

печево и порево, этта ощинь здорева

34

ван хельсинг, 30-09-2017 19:59:56

заебато! Прочитал не отрываясь.

ты должен быть залoгинен чтобы хуйярить камменты !


«- А, может, про пидорасов…? – неуверенно предложил кто-то из темного угла.
Члены комиссии дружно достали бумажные пакетики и поблевали.
- Или про сиськи…? – добавил тот же голос.
Члены комиссии дружно сунули правую руку в карман и подрочили.»

1
1

«Как же она уебалась… Вниз головой. Прямо о бетонный козырек, бля. При соприкасании ее затылка с козырьком раздался такой аглушительный хруст, что все разговоры теток вокруг нас резко прекратились. »

— Ебитесь в рот. Ваш Удав

Оригинальная идея, авторские права: © 2000-2017 Удафф
Административная и финансовая поддержка
Тех. поддержка: Proforg