«Кустурица? Да он же лет десять как исписался!»
                                                                                                    (с)  Владимир Лорченков

«Курочка, курочка, ах азохн вей!»
                                                                                                        (с)  Борис Херсонский

«...две курочки в три руки...  это всё-таки, согласитесь, ещё далеко не Освенцим»

                                                                                                            (с) Виктор Топоров

                                                      - //-

−    Но-но-но! - кричал дед Пугло.
−    Тпруууу! - кричал дед.

Черный как волосы цыганки цыганский конь, по прозвищу Ибуца, косил своим черным глазом, и скалил в улыбке белоснежные, как зубы цыганки, зубы. Конь был кобылой, поэтому его имя было женского рода. В гриве коня были заплетены подсолнухи. Конь смеялся и оборачивался на семью, которую вез по пыльным проселкам Европы то туда, то сюда. На Кибитке, которую все звали по имени, - потому что она была член семьи, -  издавая задумчивые цыганские песни и пляски, сидела семья цыган.

Глава семьи, цыган по имени Годо, был молодым, крепким еще парнем с  широкими плечами и неискоренимой страстью к воровству. Девушка его, невенчаная любовь по имени Цара, смеялась, глядя фильмы Кустурицы на мобильном айфоне. Вероятный отец Годо, дед Пугло, кряжистый еще и крепкий алкоголик, сидел за рулем.  За Кибиткой бежал, потому что был наказан, цыганистый паренек в рубашке и без портков, со скрипкой. Звали его Ай Пацан. Отец наказал Ай Пацана за то, что тот украл у Цары кошелек и помаду, поэтому от самой Австрии до Венгрии бедняга Ай Пацан не имел права сесть на Кибитку.  Также на Кибитке сидели Индюк по прозвищу Жожо, и собачка по кличке Ибуца-2, а еще чернявое привидение, которое все звали просто — Привидение Кибитки. В принципе, она на хрен не было нужно семье цыган, но поскольку Привидение не весило ничего — дед Пугло проверил это, взвесив привидение на ярмарке, - его оставили из жалости. 

… цыган Годо весело, с огоньком, оглядел свою семью, и сел на Кибитку. Почесал в мотне, и свернул самокрутку. Жирно, густо запахло марихуаной.

−    Годо, ай годо, дай курнуть! - задорно крикнул пацан, игравший на скрипочке задорную, с огоньком, песню про цыган, Кустурицу и Балканы.
−    Пошел на хер, - пожадничал Годо.
−    Нет так нет, - сказал Ай Пацан.

Прыгнул на край Кибитки и вопросительно глянул на Годо. Но тому было глубоко безразлично, так что Ай Пацан решил, что срок наказания истек. Он с любовью посмотрел на Цару. Та ухахатывалась, глядя в айфон.

−    Что, опять Кустурица? - спросил Ай Пацан.
−    Нет, ролики с молдаванами гляжу на Ютубе, - сказала Цара.
−    Скажи, а ты знаешь.... - задумчиво сказал Ай Пацан.
−    Что Земля сверху похожа на колесо от Кибитки? - сказал он.
−    Что грязь похожа на волосы цыгана? - сказал он.
−    Такая же черная и блестящая, - сказал он.
−    Что мир, он как Кибитка, а цыган, он как ветер? - сказал он.
−    Что если говорить «ай дорогой», то все москвичи сразу тают и дают денег, - сказал он.
−    Годо! - сказала Цара.
−    Прекрати давать наркотики ребенку! - сказала она.
−    Пошли на хер, - сказал Годо лениво и поправил шляпу.

Колеса Кибитки скрипели. Индюк помалкивал, хотя умел разговаривать. Это ведь был аутентичный цыганский индюк.

−    Какой сегодня год? - спросила Цара деда Пугло.
−    Ай, сейчас погадаю, - сказал он.
−    Тысяча девятьсот сорок первый, - сказал он, поглядев в календарь.
−    Ай плохой будет год, чую, - сказала Цара.
−    Сиди пизда, да помалкивай, - сказал дед.

Цара стала делать то, что ей велел дед Пугло. Кибитка въезжала на поле маков, красных, как рубаха Годо. Ну, когда-то, подумала Зара со  стыдом, потому что она была плохая хозяйка, и вещи мужчин пообносились и поистрепались уже давно. За это ее трахали и Годо и дед Пугло и Ай Пацан и даже кобыла Ибуца. Зара с предвкушением подумала о грядущем вечере и потянулась. Маки алели, словно раскрытые губки цыганки. Ну, и верхние тоже. Маки были раскрыты, словно зев матки. Маки... жужжали. Цара не поверила своим ушам, и покачала головой. Но маки жужжали! Цара сказала:

−    Жужжит!
−    Пизда твоя сейчас зажужжит, - сказал цыган Годо.
−    Ой, извините, - сказал он.
−    Ай, пизда твой сейчас зажужжит, - сказал он.
−    Нет, правда жужжит, - сказал Ай Пацан.
−    Да, жужжит, - сказал Индюк Жожо
−    Жужжит, - сказали хором все.
−    Ж-ж-ж-ж, - сказали маки.

Жужжание нарастало, стало грозным, как у шмеля, и потом небо почернело. Только тогда цыгане догадались глянуть наверх и обомлели. Небо было черным из-за самолетом «Шмайсер», которые сбрасывали на поле бомбы. Это сам Адольф Гитлер послал целую эскадрилью отборных асов, чтобы они расправились с цыганской семьей в рамках начавшегося праздника Холокост-1941

−    Гребанные цыгане, - кричали летчики.
−    Ха-ха, - кричали они.
−    Яволь, - кричали они.

Годо поступил, как цыган и мужчина. Он отбросил от себя Цару, дал пинка Ай Пацану, пихнул старика Пугло, и спрятался в яму, прикрывшись Кибиткой. Все остальные тщетно умоляли его пустить их в укрытие тоже. Годо делал вид, что ничего не слышит, и прижимался к индюку, которого прихватил с собой на всякий случай. Ну, если еда кончится. Гремели разрывы, летали бомбы, кричали дети, и все это выглядело очень красиво, и аутентично. Наконец, бомбежка кончилась. Конечно, никто не пострадал. Годо вылез из-под Кибитки, и обнял свою семью.

−    Ай как я рад снова найти свою Семью! - сказал он.
−    Ай, как воняет, - сказал он.

Это Ай Пацан не выдержал ужасов бомбежки...

ХХХ

… спустя два дня цыганская семья, с песнями и плясками, проезжала мимо поля, на котором дымились трубы огромных черных зданий без окон. Здания были по периметру обнесены колючей проволокой. Гавкали овчарки. Стояли на вышках часовые.

−    Ай Годо, - сказала Цара.
−    Давай проедем мимо, - сказала она.
−    С какого хера ли?! - удивился Годо.
−    Мы люди честные, к чужим разборкам отношения не имеем, - сказал он.
−    А здесь... может это фабрика какая? - сказал он.
−    Заедем, ты будешь сосать за деньги, Ай Пацан играть на скрипке, Индюк показывать фокусы, Дух Кибитки — тырить кошельки, - сказал цыган.
−    Я буду лежать на Кибитке, смотреть в небо и думать ай романтичные мысли про то что колесо ай круглое, земля ай круглая, вода ай мокрая, и тому подобную философичную херь, - сказал Годо.
−    А я? - сказал дед Пугло, и всем стало стыдно.
−    Ай как мы могли забыть деда Пугло, - сказал Годо.
−    Ты... ты тоже будешь сосать за деньги! - сказал он.
−    Ай хорошо! - воскликнул дед Пугло.

Семья, с песнями и плясками, подъехала к воротам городка. На них было написано. «Обратного выхода нет, это концентрационный лагерь Аушвиц, вам конец, придурки».

−    Ай, пугают, - сказал цыган, и посмеялся.
−    Открывайте ворота, гомосеки! - заколотил он ногой

Дед Пугло диву давался, глядя на то, какой тупой у него сын. Впрочем, он вроде бы подобрал пацаненка в Молдавии, вспомнил старик Пугло. Теперь понятно, подумал он. Ворота открылись, и навстречу им вышел огромный комендант лагеря, в серой шинели и с черепом и костями на рукаве.

−    Вы кто такие? - сказал он.
−    Цыгане... - сказал он.
−    А хули такие грустные? - сказал он.
−    Не аутентичные, - сказал он.

Годо взял бубен, Ай Пацан сыграл на скрипке, Цара расстегнула коменданту ширинку, а Индюк показал пару фокусов. Кобыла Ибуца и старик Пугло  просто жались в сторонке и шарились друг у друга в мотне.

−    Ай хорошо! - сказал комендант.

Спустил, поправил пенсне, и махнул рукой, проезжайте, мол... Годо подмигнул семье, и пошел вперед, остальные потянулись за ним. За воротами всю семью сразу же побрили наголо — особенно сопротивлялся Индюк, - и переодели в полосатые костюмы.

−    А что, уже спать? - сказал Годо.
−    Работай, кретин, - сказали ему и дали кирку.

Годо с удивлением и огорчением узнал, что...

… в концентрационном лагере Аушвиц положено работать с 6 утра до 23. 00 вечера,  слушать охрану, не звиздеть, кушать умеренно, и, напротив, не положено воровать и отлынивать от работы, предаваться обжорству и другим порокам. Это ужасно огорчило Годо. А Цара, наоборот, обрадовалась.

−    Может, Аушвиц пойдет Годо на пользу? - сказала она деду Пугло.
−    Тут он поймет, наконец, что такое режим, приучится к труду и расписанию, - сказала она.
−    Я надеюсь, что концлагерь сделает из Годо настоящего Мужчину! - сказала она.

После этого семья отправилась на вечернее построение, где их немного покусали овчарки, а потом в каменоломни, рубить камни, и носить их к тачке, потом катить тачку на поверхность, и так много-много раз. К утру следующего дня Годо очень устал и попросился обратно. Охрана посмеялась и увеличила ему выработку. Так что на утреннем построении Годо слегка пошатывался.

−    Ай что такой хмурый, - сказала Цара.
−    Долбать мой лысый череп, - сказал Годо.
−    Причем Буквально, - сказал он грустно.
−    Гав-гав, - залаяли по-немецки овчарки.

Годо огляделся, за что немедленно получил штыком в колено. Превозмогая боль цыган стал косить глазом, чтобы осмотреться, и не крутить головой. Двор лагеря был полон колоннами в полосатых костюмах. Годо уже знал, что их колонна состоит из цыган. Соседняя была еврейская, и состояла из грустных кучерявых и наголо выбритых людей с большими носами. А русских колонн в лагере не было, потому что — Годо подслушал у охранников, - русских убивали сразу. И это, в принципе, устраивало Годо, потому что он однажды в России украл на ярмарке самовар, и его били до самой границы с Польшей. Годо не любил русских.

Одна колонна, у забора, была со значками в виде радуги.

−    Это кто? - сказал Ай Пацан, очень повзрослевший за последние три дня.
−    Я кто? Это ты кто! - сказал мужичок с накрашенными губами и значком радуги.
−    Он пидор «я кто? это ты кто», - сказал Годо пацану.
−    Извольте, отнюдь! - сказал мужчина с накрашенными губами.
−    Я польский аристократ, пидор Геша Жупел фон Геленюрген , - сказал он.
−    Ну и долбись в жупел, геша юрген, - беззлобно сказал Годо.
−    Я в глобальном смысле спрашивал, - сказал Ай Пацан.
−    Глобально это пидогры, - сказал Годо неодобрительно.
−    Правильнее говорить геи, - сказала неодобрительно Цара.
−    Геи и пидоры, - пошел на компромисс Годо.
−    А за что их тут держат? - сказал Индюк.
−    За дело, - сказал Годо. 

Цыган был гомофобом. Как-то раз он украл на гей-вечеринке чайник, и его гнали до самой границы с Россией...

−    А нас за что тут держат? - сказал Ай Пацан.
−    Нас по ошибке, - сказал Годо.
−    Товарищ Сталин все узнает, и обязательно нас выпу...
−    Годо, это НЕМЕЦКИЙ лагерь, - сказала Цара.
−    А, точно, немцы все узнают и выпустят нас, - сказал Годо.
−    А пидары сгниют, и поделом им, - сказал он.
−    А евреи? - сказал Ай Пацан.

Заиграла тоскливая красивая музыка. Это в колонне евреев играл маленький мальчик с пальцами пианиста и лицом проныры. Музыка летела над лагерем. Охранники плакали... Индюк присел.. Кобыла Ибуца смахнула слезу. Крупным планом показали дрожащие пальцы маленького скрипача. Мир замер, сверху над лагерем застыла птица...

−    Понимаешь, сынок, - сказал Годо, сдерживая слезы.
−    Евреев держат тут потому, что они не такие, как все, - сказал он.
−    И нас тут за это же держат, - сказал он.
−    Евреи играют на скрипках и лелеют мечты о мировом господстве, - сказал он.
−    А цыгане играют на скрипках и хер  ложили на мировое господство, - сказал он.
−    Ой вей, - закивали люди в еврейской колонне.

Флейта играла. Почему флейта, подумал Годо. Была же скрипка, подумал он. А, неважно, подумал он.

−    Нацисты хотят видеть мир черно-белым, - сказал он.
−    А мы — Разные, - сказал он.

Лагерь плакал. Охранники тактично отвернулись. Из еврейской колонны вышел мальчишечка. Славный пацан, подумал Годо. Уж я бы его в мирной обстановке обчистил, подумал Годо. Сейчас у пацана красть было нечего, он был голый и ужасно тощий, хоть ребрышки считай.

−    Взгляните на мои пальцы! - сказал он.
−    Я играл на скрипке, и был лучшим вундеркиндом Европы, - сказал он.
−    В лагере они Изуродовали меня, - сказал он.
−    Они заставили меня...  - сказал он.
−    Заставили играть на барабанах! - сказал он.
−    Теперь мои руки изуродованы, - сказал он.
−    Но мой дух не сломлен, - сказал он.
−    Есть хочется, - сказал он.

Заплакал, упал и умер. Заключенные глядели равнодушно. Флейта играла.  Индюк Жожо на всякий случай спрятался за спины Семьи. Те прикрывали его надежно. Любят меня, подумал Жожо. Съедим, когда туго  будет, подумали они.

−    Дамы и господа, - сказал громкоговоритель.
−    Только что в Ленинграде упали замертво от голода сто пятьдесят семь детей, - сказал голос.

Собравшиеся зашушукались. Наконец, от колонны вышел представитель и сказал:

−    Я, конечно, извиняюсь.
−    Но хули нам со сводок с Восточного фронта? - сказал он.
−    Мы бы хотели, чтобы свобода пришла с рынком, с Запада, - сказал он.
−    Хули нам те ленинградские дети? - сказал он. 
−    Во-во, - сказал Годо.
−    И пидары, тоже по херу, - сказал он.
−    Сам ты по херу! - крикнул кто-то из пидаров.
−    Мы за Гитлера, - крикнули они.
−    А он ведь тоже пидар, так что  это МЫ здесь по ошибке! - крикнули они.

Снова заиграла флейта. Охранники отвернулись. Перед строем вышел католический священник.

−    Братцы, не ссорьтесь,  - сказал он мягко,
−     Когда брали голубых, я думал, не меня, когда брали евреев, я думал ладно, когда брали цыга... - сказал он.
−    Короче блядь, - сказал кто-то из колонны военнопленных.
−    Кто там залупается?! - крикнул охранник.
−    А, англичане, им можно,  - сказал он.
−    … наконец, когда взяли за жопу меня, защитить меня было уже некому, - закончил священник под музыку флейты.
−    Братцы, вот такая история, - сказал он.
−    А правда что все попы пидары? - спросил Годо.
−    Нет, братец, - сказал священник.
−    Черножопое ты чмо, - сказал священник.
−    А вот насчет цыган я в чем-то согласен, - сказал он задумчиво.
−    Цыган, в принципе, можно было бы и поприжать, - сказал он.
−    Ну, а я здесь по ошибке, - сказал он.
−    Мы тоже здесь по ошибке, - сказали охранники и записали это на пленку с надписью «для Нюрнберга».

Скомандовали идти к ужину, и в столовой каждый заключенный получил двадцать граммов хлеба, и стакан кипятку. Настоящий пир, думали заключенные. Охрана завидовала.

Ночью семью разбудил Индюк Жожо.

−    Ешьте супчик, - сказал он.
−    Настоящий цыганский супчик, - сказал он.

Семья глядела то на суп, то на деревянный костыль, которым Жожо подпирал свою вторую половинку. Ведь Жожо отрезал себе ногу, чтобы сварить Семье супчик. Играла музыка Бреговича. Звенели бубны. Лагерь сверху был похож на колесо от Кибитки. Ту, кстати, давно уже разобрали на отопление... 

ХХХ

… через месяц семья весила в общей сумме столько же, сколько один Годо — до заключения. Единственным, кому было все равно, оказался Дух Кибитки. Он и от работы отлынивал, так что Годо настучал на него, и духа растворили в серной кислоте врачи, командовал которыми какой-то Менгел. Комендант оглядел заключенных и понял, что эту смены пора выводить а расход.

−    На расстрел становись, - скомандовал лагерная шестерка и капо, румынский полицай Михась Гимпа.

Заключенные выстроились у рва. Наконец-то, подумала Ибуца, которой всегда доставалась тройная выработка. Перед строем прошелся кряжистый нацист в кожаном пальто.

−    Что еще за хер в кожаном пальто? - подумал кто-то из заключенных.
−    Лейтенант фон Лоринкофф, - представился мужчина, вынул пистолет, и пристрелил подумавшего.

Подумал, вытер платком рукоять оружия, - «мало ли, Нюрнберг», пробормотал он, -  и надел перчатки.

−    Сегодня у нас день нацменьшинств, - сказал он.
−    Цыгане шаг вперед, - скомандовал он.

Семья шагнула вперед. Но не все... Индюк Жожо стоял на месте и плакал.

−    Ты же цыган, - сказала, шатаясь, Цара.
−    Я индюк, - сказал Жожо.
−    Я не цыган, я индюк, - сказал индюк.
−    Цыганские индюки тоже шаг вперед, - скомандовал лейтенант, которому это наскучило.
−    Я не цыганский индюк, - сказал Жожо.
−    Жожо, - сказал Годо.
−    Я подобрал тебя птенцом, я вырастил тебя, мы ездили по Европе, воровали сумочки, насиловали припозднившихся девчонок в сельской местности, торговали наркотой, трахались в задницу, наконец, - сказал он.
−    Как ты мог Забыть? - сказал Годо.
−    Я. Не. Цыганский. Индюк. - сказал Жожо и отвернулся.
−    О кей, - сказал фон Лоринкофф.
−    Докажи, - сказал он, и протянул индюку оружие.
−    Жожо...  - сказал Ай Пацан.
−    Только попробуй при расстреле испортить мне прическу, - сказала Цара.
−    Дай я сам их расстреляю за амнистию, знал бы какая обуза семья, никогда бы не женился, - сказал Годо.
−    Вода мокрая, а Земля круглая, если с конца капает, значит трипак, а красное солнце к заморозкам, прощайте - сказал философично Пугло. 
−    Покупай только молдавское, - сказала Ибуца, но все знали, что лошадь в лагере сошла с ума.
−    Жожо... - сказал маленький пацан, и глянул снизу
−    Жить так хочется, - сказал он.
−    Не будет больно, пацан, - сказал Жожо.
−    Выпей, - сказал Лоринкофф и протянул Индюку флягу.

Индюк выпил, и расстрелял всю Семью.

−    Фон Лоринкоф, - сказал дрожащим от негодования голосом мудрый еврейский старик.

Мудрого Еврейского Старика все звали сокращенно МУДЕСТ. В миру он был пассивным гомосексуалистом по прозвищу Стейнчик и жил в люблинском гетто, откуда его и привезли в Аушвиц по настоянию раввинов, которые не любили пидаров. Позже в Аушвице — конечно по ошибке, - оказались и раввины. 
.
−    Ну? - сказал с ясной улыбкой фон Лоринкофф.
−    А вам не боязно за Свою семью? - сказал мудрый старик.
−    Ну, когда  придут русские... - сказал он.
−    Знаете, нет, - сказал фон Лоринкофф со светлой и доброй улыбкой.
−    Я русских знаю, они идиоты, - сказал он. 
−    Русские долбоёбы поплачут и простят нам то, что мы вырезали их детей, - сказал он.
−     Еще раз поплачут, накормят наших детей своим пайком, и вернутся в свой сраный ГУЛАГ, - сказал он.
−    А кто выживет, будут пердеть от злости, когда наши внуки напишут статьи о том, как они тут бесчинствовали, а ваши внуки будут им подвякивать, - сказал фон Лоринкофф.
−    Если, конечно, от вас останутся внуки, - сказал фон Лоринкофф и рассмеялся.
−    Бесчинствовали? - спросил охранник.
−    А ты пробовал их паек? - спросил фон Лоринкофф.

Рассмеялся, и отлил на всю мертвую семью .

Плюнул на дымящиеся тела, расстрелял мокрого мудрого еврейского старика из гетто за то, что от него смердило, и пошел в барак отсыпаться. Там фон Лоринкофф спьяну переоделся в пижаму заключенного, и его расстреляли на следующий день, несмотря на протесты и Железный крест. Много лет спустя об этом сняли фильм «Пьяница в полосатой пижаме». Но то было завтра и много лет спустя. А сейчас Жожо, стиснув зубы, не глядел на преданную им семью. Мертвые Ай Пацан, кобыла Буца, отличная минетчица Цара, дед Пугло и Ай Пацан лежали, обнявшись, и кровь с них стекала ручьем.

Сверху они были похожи на колесо от Кибитки.

ХХХ

Очнулась семья в темной комнате.

−    Где мы? - сказал Ай Пацан.
−    Ша, - сказал голос.

Держась за руки, цыгане увидели человека, похожего на фон Лоринкофф, только менее подтянутого и более пьяного. Человек сидел в кресле.

−    Зовите меня Ц, - сказал он.
−    Хули мы тут делаем, - сказал Годо, по привычке обшаривая комнату взглядом и руками.
−    Ай сладкий хочешь погадаю и отсосу? - сказала Цара.
−    Я вас выдумал, - сказал человек.
−    Я ваш Творец, - сказал он.
−    А почему Ц? - спросил Пугло.
−    Потому что Цыгане, в рот вас и в ноги, - сказал Творец.
−    Бренд такой, - сказал он.
−    Кино «Ц», мультфильм «Ц», соки «Ц», презервативы «Ц», - сказал он.
−    В перспективе, конечно, - сказал он.
−    У молдаван все в перспективе, - сказал он.
−    А почему мы такие... недоделанные? - спросила Ибуца то, что давно вертелось у всей семьи на уме.
−    Ну, с финансированием лажа, - признался Творец.
−    Вы живете в сценарии мультфильмы «Цыгане», - сказал он.
−    Сценарий, в котором вы должны петь и танцевать, и чтоб это было похоже на «Шрек» и «Ледниковый период» и Кустурицу, и чтобы это была семейная комедия, и чтобы увлекательно, и тревел-трип, но чтоб и взрослые понимали, и чтобы шедевр,... - сказал он.
−    Вот херня  нереальная - сказал Годо.
−    Само собой, - сказал Ц.
−    Но беда не в том, что заказчик, как всегда, не знает, чего хочет, ни хрена не понимает и отстал от жизни на сто лет, - сказал он.
−    Беда в том, что вся эта хрень невнятно финансируется, - сказал он.
−    А поскольку я вас уже выдумал в Европе сороковых, то пришлось делать что в голову взбредет, - сказал он.
−    Я ведь даром писать не очень умею, - признался он.
−    Поэтому вечно выходило так: сяду писать, а получается какая-то херня, - сказал он.
−    То про молдаванина-матадора, то про любовь молдаванина и крысы, - сказал он.
−    Впрочем, вы были ушлепки а-при-о-ри, - сказал он важно.
−    Вас даже выдумали как ушлепков, потому что выдумывали вас ушлепки, - сказал он и посмеялся. 
−    Да и занимались вами разные люди, то один, то другой... - сказал он.
−    Вот поэтому вы - ушлепки, и мультфильм «Цыгане» такой же, - сказал он.
−    Здорово, что будет похоже на Кустурицу, - сказала Цара.
−    Ох, колхозница ты моя, только молдаване еще не поняли, что Кустурица лет десять как не в моде, - сказал Творец.
−    Очень уж вся эта сцена напоминает мне какую-то книжку Пелевина, - сказал дед Пугло.
−    Молчи пидор, - сказал Ц,
−    У воспитанных людей это называется культурное цитирование, - сказал Ц.
−    А кто нами занимается? - спросил Годо.
−    Ну, глобально, - сказал он.
−    Фирма «Семьпальцев», - сказал Ц.
−    А почему семь, их же десять, - сказал Ай Пацан.
−    Так три постоянно в жопе, - сказал Ц и рассмеялся.
−    А что с нами будет?
−    А хер знает, - сказал Творец.
−    С деньгами полная непонятка, так что вас убьют, - сказал он.
−    Ну, еще  сначала трахнут, - сказал он.
−    А тебя в рот, сладкая, - сказал он Царе и расстегнулся.
−    Ну все, пошли на хер отсюда, - хлопнул он в ладоши.

Семья очнулась на построении перед охранниками с собаками. Семью раздели, трахнули, и расстреляли теперь уже навсегда.

Индюк Жожо к ночи три раза пропел петухом.

ХХХ

… Седенький, трясущийся Жожо смахнул слезу, поправил кипу, и сказал:

−    Вот такая история, пионеры.

Пионеры сочувственно молчали. Они были совсем как евреи из Аушвица. Кучерявые и носатые.  Над ними висел плакат «Коммуна-кибуц Аль Шаед приветствует участников встречи еврейской молодежи с Праведником».

Праведником был Жожо, который рассказывал всем, конечно же, не правду, а то, как он почти спас цыганскую семью, но потом все равно не вышло. И его за это посадили в концлагерь и он там отрезал себе ногу и сварил бульон еврейской семье. Та, впрочем, тоже умерла потом. Как и все, кто могли бы подтвердить рассказы Жожо. Но история была красивой...

За эту историю его часто приглашали в Израиль. Здесь Жожо  нравилось: было тепло, красиво, чисто. Как Праведник Жожо получал еще пенсию. Да, это было, по существу, аферой... Да и по херу, думал Жожо. Все равно живой один я. Делай что хочешь, главное проживи дольше всех, и история будет такой, какой ее представишь ты, вспомнил Жожо слова, которые сказал странный мужик во сне. Мужик еще просил называть себя Ц и был вечно под мухой.

−    А сейчас...  - сказала после сочувственной паузы ведущая.
−    Поэт Борис Хер прочитает вам стихотворение, которое он сочинил по мотивам истории праведника Индюка Жожо, - сказала она.
−    Поэма «Курочка»! - сказала она.

На сцену вышел поэт, - как и Жожо, - седенький, в кипе и с прищуром. Тоже, небось, аферист, одобрительно кивнул Жожо.

Поэт начал читать:

«… была у тети Фани курочка, ее убили
фашисты гребаные, нет не курочку, а Фаню, и
курочка пришла на могилу к Фане, сказала:
я помню тебя, Фаня, я отмщу за твою кровь,
вступила в партизанский отряд, сражалась,
а когда бойцы умирали от голода, отрезала
ножку, и партизан Кац поел супа, наваристого
душистого ароматного супа, и с новыми силами
стал играть на фортепиано, и партизаны из-за
музыки Баха ринулись в бой, за Фаню, за
курочку, за нас, за Родину, за Стали... то есть
за наш, за еврейский пенициллин, за блядь
культуру, за Пушкина и Духовность, за все то,
что мы, люди культуры, бережем для быдла,
за Бродского, за Иерусалим, за журнал
Зеркало, за Иерусалимский журнал -
за все эти Общечеловеческие ценности
строчила пулеметчица-курочка, а что
это был пулеметчик и гой выдумали позже
а на самом деле это была кошерная курочка и она
строчила и не минет, а очереди, и строчила за то о чем я
уже говорил, а не за этот ваш гребанный синий платочек
блядский синий платочек, херов синий платочек,
сраный русский синий платочек, да долбись он в рот...»

Конечно, на иврите все это было в рифму.

… На заднем ряду сидели трое усталых парней в униформе. Они  выпили бутылку водки и перебрасывались словами:

«... Ливан... пустыня и один миномет на блядь... колонна... сжег лицо... гребаный ваш рот, суки... да трахал я ваш бля... я трахал в … и на... патриотизм херов... гребанный бородач... гребанная ракета... гребанный танк... гребанная жизнь... карты неточные... поимели... как всегда... херовы офицеры.. херова армия... херова жизнь... податься в Штаты...  завтра снова... Ливан блядь».

Ведущая косилась на них с осуждением. Парни выпили вторую бутылку водки и уснули.  Это были выросшие ребята коммуны, и старший уже был сержант. Ну, ему сам Бог велел. Ведь двоюродный дед Гилель-Лоринкова был офицер и погиб в немецком концлагере. Сержант тревожно похрапывал, и все высматривал во сне гребанного бородача в тоннеле, где шла колонна. Другим солдатам спалось не лучше. Даже во сне им снилось, как они устали.

Праведник Мира индюк Жожо тоже задремал. Во сне ему приснилась Семья.

...минетчица Цара щурилась выбитым пулей глазом. Кобыла Ибуца печально глядела, придерживая выпавшие внутренности. Пугло как умер молчаливым хмурым гандоном, так им и остался. А вот Годо улыбался и был как живой. И, наконец, мальчишка. Мальчишка с окровавленной грудью, который снился Жожо каждую ночь. Ай Пацан был все в той же в короткой рубашке, и все так же без портков. И все такой же маленький, хотя прошло вот уже пятьдесят лет, подумал Жожо. Ничего, это нормально, подумал он. Ведь Ай Пацан умер. 

А мертвые не растут.

КОНЕЦ

Tweet