−    Целься лучше, - сказал он, и поправил мне локоть.
Мы лежали в болотном раю. Не будь я занят, я бы непременно оглянулся, чтобы восхищенно присвистнуть. Это было красивое место. Заброшенное стрельбище, на котором еще немцы расстреливали белорусских партизан, а потом белорусские партизаны раcстреливали немцев. А потом оставшихся расстрелял НКВД, а уж тех — МГБ, а оставшихся подчистили из КГБ, ну и так далее. Тем не менее, там было очень красиво. Заброшенная поляна посреди красивейшего леса. Настоящего северного леса, а не той хуйни, которую в странах поюжнее выдают за лес. Поляну окружали настоящие огромные ели. Они действительно смыкались где-то там, наверху. Неподалеку было несколько огромных полян, покрытых ковром голубики, ежевики, и всякой другой сраной ягоды, которая у них там растет, и ее можно собирать тоннами. На нашей поляне — давно выровненной, но лет пятьдесят приходившей в негодность, - кое где были бугорки земли. До сих пор надеюсь, что не могилы. Но уверенности нет. Итак, бугорки. Я лежал на одном из них, на подстеленной плащ-палатке. В руках у меня была винтовка ТОЗ.
−    ТОЗ? - спросил я, когда только увидел ее.
−    ТОЗ, - сказал он, и расшифровал. - Тульский оружейный завод.
−    Можно называть ее ТОЗовка? - спросил я его.
−    Называй ее как угодно, - ответил он, - научись только ей пользоваться.
И, подумав, добавил:
−    Можешь распространить этот принцип на все в жизни.
Ладно. Я распространил. Винтовка была удивительно красивой и даже какой-то... стройной. Я все смотрел и смотрел на нее и ждал выходных, когда мы сможем отправиться на заброшенное стрельбище, чтобы научиться стрелять. Конечно, научиться стрелять из винотовки. Из пистолета Макарова я уже неплохо стрелял. И даже «Калашниковым» пользовался недурно, хоть он и был еще слишком тяжеловат для меня. Но когда отец брал меня на стрельбища, я стрелял лучше любого новичка. Ну, или новобранца, как они их там в армии называют. Тем не менее, «Калашников» я не любил, он был еще слишком тяжелый, и я иногда обжигал руки, забывая, что за металическую часть браться нельзя. Да и в стрельбе очередями было что-то нечестное.
Зато мелкокалиберная винтовка была идеальным оружеим для меня, десятилетнего пацана.
Я вздохнул, медленно выдохнул, и сосредоточился на мишени. Металлическая коробка от патронов. Грязно-зеленая, как и все в армии. От ящиков до снарядов, из которых нам при переездах вечно сколачивали столы и стулья, и в которых мы с братом, будучи поменьше, прятались, - до формы. Само собой, это неспроста было. Таким цветом мы должны были наебать силы противника. Ну, или обмануть, поскольку мы тогда матерились очень редко.
−    Блядь, - сказал я, промазав.
−    Повтори, и будь внимательнее, - сказал отец.
−    И не ругайся, - добавил он, - это не прицелит лучше. 
Мы были спокойны. В обычных условиях за ругань полагалось наказание. В трех случаях ругаться было можно. Если у тебя сорвалась рыба — а она иногда срывается; если очень больно — и в больнице, куда меня привезли с ожогами лица, которые я получил, бросив в печку полкило артиллерийского пороха, я поразил словарным запасом весь медицинский персонал; и если ты промахнулся — а я сейчас промахнулся.
−    Целься лучше, - сказал отец. 
И поправил мне локоть. Я вдохнул и выдохнул несколько раз, и прицелился невероятно точно. Но этого было мало. Мало прицелиться. Я стал внимательно глядеть на мишень, на эту коробку сраную. И вот, постепенно Оно пришло. Все вокруг, что мы замечаем своим не всегда нужным в такие моменты боковым зрением, расплылось. И перестало быть. Все вокруг потемнело. Как в подзорной трубе. Темнота, кусочек света, а в нем, - как на блюдце, - коробка от патронов грязно-зеленого цвета.
−    Получилось? - донесся голос отца.
Донесся, потому что во время этого пропадают и звуки. Ладно. Если бы я мог, я бы кивнул. Но я не мог. Тело было расслабленным, но собранным. Это удивительно, но это действительно так. Когда я стал постарше, и отдал обычную дань перестроечного пацана увлечению сраным карате, мне все про это объяснил тренер. Ну, или сенсей, как они сами себя называли, придурки блядские. Он сказал мне, что в наивысший момент расслабления и приходит невероятная концентрация. Еще он много чего сказал, я, честно говоря, не запомнил. Было что-то про «дао», «ши», «чи», и тому подобную хуйню. Отец отнесся к этому, как и к любому тайному Знанию, с юмором. 
Наконец я, словно нехотя, - но палец шел ровно, - спустил курок.
−    Звяк, - сказала мишень.
−    Бам, - сказал, довольный, я, потому что уже видел, что попал, и как. 
Мы отложили ружье, встали, и пошли к коробке.
Отверстие было ровно посередине. Папаша, довольный, подбросил ее в руке. Странное чувство, сказал я ему. Какое, спросил он. Мне словно хотелось уснуть, после того, как я спустил курок, и волнения не было. Это потому, что ты знал, что попал, сказал он. Вернее, уже знал, что попадешь. Точно, сказал я.
После того, как пропало все, кроме мишени, я уже знал, что все равно попаду. Так что дальнейшее могло быть, а могло и не быть. Это как знать, что ты все равно побьешь соперника, и уже не волноваться. Здорово. Мне понравилось.
Вот видишь, сынок, сказал он мне.
Главное, это прицелиться. 
                                                                          ххх
Сапоги у него были огромными.
Как-то я даже ночью специально встал, прокрался по коридору той коммуналки, где селили офицеров, еще не получивших жилья,  к месту, где стояли сапоги — сапоги были у всех, но у моего отца были самые огромные, потому что он был самым крепким, широким и сильным,  - чтобы их померить. Лет, кажется, в семь. Я попробовал обуть их. Ни хрена не получалось. Я пыхтел, сопел, но сапог доставал мне до бедра и мешал ходить. Разве что сунуть в один сапог две ноги. Но тогда все это теряло смысл. Ладно. Я с сожалением отложил эти начищенные до блеска — он их драил сам, даже нас не просил -  великолепные сапоги, и побрел в комнатку, где мы спали с братом, а за ширмой - родители. Но, конечно, спросонья ошибся. И долго с недоумением глядел на какую-то голую жопу, раскачивавшуюся прямо передо мной. Потом над жопой наклонилась голова. Это была наша соседка, молодая жена какого-то блядь лейтенанта. Она, как я понимаю теперь, спала голой, встала попить водички ночью, тут в комнату и завалил я.
−    Мальчик, ты что, подглядываешь за тетеньками?! - взвизгнула она.
Я испуганно молчал. Меня испугала даже не перспектива скандала. Меня подавила ее жопа. Огромная голая женская жопа, которую я видел так близко впервые в жизни. Если бы я хоть что-то понимал в этой блядь жизни, то открыл бы тогда шампаанское. Но вина не было. Была жопа и визгливая голова на ней.
−    А-а-а-а, - истошно заорала жопа. 
Я шмыгнул из комнаты, бросился в нашу, и скрутился под одеялом рядом с братом. Тот, счастливец, даже не проснулся. Но замять дело не получалось. Жопа поорала, включила свет, проснулась вся коммуналка, в том числе и родители. И я был с позором поставлен на табуретку на всеобщее блядь обозрение.
−    Ты просыпаешься по ночам, чтобы подглядывать за тетями, - горько сказала мать.
−    Нет, - сказал я.
−    Смотри мне в глаза, - сказала она.
−    Смотрю, - сказал я, и стал делать так, чтобы зрачки задрожали, тогда ты ничего не видишь, хотя вроде смотришь в упор.
−    Ты подглядываешь за голыми тетями, - сказала она.
−    Да нет же, - сказал я.
И получил пощечину.
−    Какой позор, - сказала она.
−    Я не думаю, что у мальчишки в мыслях такая херня была, - сказал отец.
−    Может, во сне заплутал, а тут эта голая жопа бегает, - сказал он.
−    Кстати, чего это она голая бегает? - спросил он. 
Мать посмотрела на него неодобрительно. Отец снял меня с табуретки и велел ложиться спать. Брат так и не проснулся.
                                                                ххх 
На следующий месяц мы переехали в какую-то дыру, которая была в сто раз дыристее той дыры, в которой мы жили раньше. Из дыры в дыру. Так было принято. Дыры назывались гарнизонами. Этот располагался где-то между южной и северной блядь широтой, о которых я и понятия не имел, знаю, только, что до Китая было рукой подать, зимой столбик термометра опускался до минус сорока, а летом поднимался до плюс сорока. Там текла сраная река, которая называлась........, - блядь, я наконец-то забыл ее! слава тебе, Господи, -  а местные жители были помесью аборигенов и ссыльных каторжан. Их называли гураны.
Они пили водку, ебались, и убивали друг друга за щепотку соли.
Как же называлась эта ебанная дыра? А, вспомнил. Забайкалье! Да и название реки я вспомнил. Шилка. Это ебучее название — как и список всех этих сраных дыр, - будут преследовать меня на смертном одре.
Конечно, нас не ждали. 
Конечно, для нас не было жилья, хотя сраное правительство посылало нас в эту дыру еще с полгода назад. Неужели блядь за полгода, - коль скоро вы решили послать куда-то офицера с его семьей, - нельзя было пригототовить хотя бы сраный угол? Но нас не ждали. НИКОГДА.
Первые четыре дня мы жили в местном клубе офицеров, прямо в холле. Нам с братом дали по креслу, - нет, не раскладному, обычные кресла, если свернуться, можно спать, только ноги затекают и болят - а родители спали по очереди на половинке дивана, которая в клубе этом сраном была вроде как диван. При этом отец ходил на службу. 
−    Неужели ты не можешь ничего сделать? - спросила на пятый день мать.
−    Что я могу сделать? - спросил он, обувая свои огромные сапоги.
−    Помогите-ка с ремешками, - прпосил он нас, подмигнув.
Мы с братом занялись любимым делом: поправлять и протягивать ремешки со всей этой кожаной сбруи, которая его обвивала, как жалкие сраные лианы - могучее дерево. Папаша был огромен. У него и сейчас рука как три моих, а я ведь уже лет пять как прописался в зале. А тогда... Тогда он был просто человек-гора. Мы поправили ремешки человеку -горе, и тот потрепал нас по головам. Мы были счастливы.
−    Что, трудновато? - спросил он нас.
−    Нет, нет! - сказали мы, глядя на него с обожанием, до слез обожанием, лишь бы не выглядеть нытиками говенными в глазах этого человека. 
Неудобства... Да мы бы под поезд оба побежали, если бы он подмигнул и попросил. Мы бы в пропасть прыгнули, чтобы ему понравиться.
−    Ничего, - сказал он, - обустроимся, постреляем...
На следующий день он взял хорошее немецкое ружье — охотничье, еще дедом купленное, - и пошел к штабу. Встал возле него, и стал стрелять в ворон, или что у них там, в Забайкалье сраном, за крыс в воздухе.
−    Ты блядь что делаешь? - спросил какой-то мудак из штаба.
−    Стреляю блядь ворон, - ответил папаша, и выстрелил прямо у мудака над головой.
Все могло бы закончиться для отца плохо, но сверху и в самом деле упала ворона.
На следующий день нам выделили комнату.
                                                        ххх
−    Скажешь ей, эй, тетя, гляди, вот твоя писька! - сказал мне брат.
−    А потом? - спросил я.
−    А потом суп с котом, - сурово ответил он.
−    Потом деру даем, и все, - объяснил он.
−    Значит, тетя, вот ваша писька, - спросил я.
−    Тетя, вот ваша писька, - подтвердил он.
−    Ладно, - сказал я.
И с сомнением поглядел на рисунок на снегу. Кружое, разделенный палочкой. Разве так должны выглядеть писька у тети? Впрочем, по хуй. Нас окружала малолетняя братва — человек десять, - от четырех до семи лет. Брат был чем-то вроде мозгового центра этой шайки. Мы делали все, что только нельзя было делать, но  брат всегда выходил сухим из воды. Рубашка у него была чистая, сам он невозмутим, и манеры у него — аристократические. Никто и заподозрить не мог, что именно этот ангелочек разрабатывал план ограбления военного склада, а ведь оно удалось! Наебав часовых, мы по братовой схеме украли больше ста противогазов, которые носил весь гарнизон. Именно брат подбил нас на то, чтобы насобирать немецких патронов на старых стрельбищах и попробовать  стрелять ими из игрушечных пушек, причем все сработало — после чего в гарнизоне с полчаса стояла стрельба, никто не погиб чудом, а какой-то политрук даже обосрался от страха в буквальном смысле.
И это были не самые яркие подвиги моего брата.
Но доставалось всегда нам.
−    Итак, - сказал братишка бархатным голосом британского джентельмена.
−    Ладно, - сказал я.
Все сыпанули в подъезд. Я дождался, пока мимо пройдет какая-то тетка из магазина для военных — кажется, «Военторг», и крикнул:
−    Тетя, вот твоя писька!
И бросился наутек. Позже брат сказал мне, что я не совсем верно следовал тексту. И что «тыкать» взрослым нехорошо. Надо было крикнуть - ВАША писька — укоризненно сказал он. Что за манеры, качал он головой. Но то позже. В тот момент я смывался. Но, конечно, запутался в зимней одежде, и упал. Тут она меня и настигла.
−    Я ужасно беспокоюсь, - нервно сказала мать, когда скандал был уже позади.
−    Сейчас... и тот случай в коммуналке, - сказала она, кусая губы.
−    Мальчик идет по плохому пути! - сказала она.
−    Это как? - спросил он. 
−    Он слишком... чувственный, - сказала она.
−    А? - спросил он.
−    Он... ОЗАБОЧЕННЫЙ, - сказала он.
−    Это я виновата, - сказала она.
−    Брала его в женскую баню до трех лет, - сказала она, - вспоминаю теперь КАКИМИ глазами он на них на всех смотрел, и как они жаловались все, что он их ест глазами.
−    А я думала, что это глупости, маленький ведь...
−    Какими глазами? - спросил я.
−    В какую баню? - спросил брат.
−    Замолчите оба, - сказала она. - Ступайте в свою комнату. 
−    Успокойся, - сказал он.
−    У пацана ничего дурного в мыслях нет, - добавил он. 
−    Пообещай мне больше так не делать и все, забудем это - сказал он.
Я пообещал. Как всегда, когда дело касалось его, я выполнил обещание. И больше ни разу в жизни не рисовал на земле кружок с палочкой и не бросался наутек, крикнув «тетя, вот ваша писька».
По крайней мере, держусь вот уже тридцать лет.
                                                                ххх
В Забайкалье он стал учить нас ловить рыбу и стрелять.
Я навсегда запомнил огромные косяки рыб, которые в этой сраной реке — нет, все-таки вспомнил, Шилка, - клевали на голую загнутую ложку. Безо всякой наживки. Мать ее. Мы просто бросали в воду леску с этой загнутой сраной ложкой и рыба клевала! Мы с братом хохотали. Настроение было отличным, мы как раз освоили пистолет, и это было удивительно. Брат, правда, предпочитал сложные механизмы. Все просил отца научить его стрелять в танке или из гаубицы. Папаша обещал со временем подумать. Я же любил ружья и пистолеты. Ружье, оно как изысканное блюдо, которое приготовил ты сам. Смерть у тебя на кончике пальца. Танки, ракеты, вся эта хуйня — оставляло впечатление чего-то бездушного и пластмассового. Как поесть в столовке.
А ружье или винтовка, желательно еще с оптическим прицелом, - это персональный заказ.
Но до ружья еще дожить надо было, начали-то мы с пистолета. Мы как раз обсуждали это с братом, как к мужику, сидевшему неподалеку от нас, подошел другой мужик. Мы и глазом не повели. Туземцы ебанные.
−    Ну чо Анюха, - сказал один мужик.
−    А че, Кирюха, - сказал другой.
−    Я те сказал че если че пристрелю? - спросил Кирюха.
−    Ну сказал, че ж не сказал а че, - сказал Анюха. 
После чего они быстро схватились за ружья — там все ходили вооруженные — но повезло больше Анюхе. Или Кирюхе. Я так и не разобрался. В общем, мужик, которому не повезло, упал в речку и ушел на дно очень быстро. Головой вниз. Блям, и все. Кровищи не было, ничего не было.  Блям.
Я глянул вбок. Отец уже был на ногах, и с ружьем, которым целил в Кирюху. Ну, или Анюху.
−    А че-че, ты то че, - сказал тот.
Палец отца шевельнулся. Сам отец молчал, поговорить он никогда не любил, но все было и так понятно. Кирюха опустил ружье на землю.
−    Уебывай, - сказал отец.
−    В лес или сдаваться? - спросил Кирюха.
−    Как угодно, - пожал плечами отец.
−    Тогда я в лес, - сказал Анюха.
−    Велкам, - сказал отец.
Много позже я узнал, что он  говорит по-английски. Тогда подумал, что ругается. Удивительно, но Кирюха его понял. А может, он тоже изучал язык Шекспира?
−    Мне эт ружье тогда бы, - сказал Анюха.
−    Тогда сдаваться, - сказал отец.
−    Тогда без ружья, - сказал Анюха, и спросил, - а не пристрелишь?
−    На хуй мне твоя туша, туземец, - брезгливо сказал отец.
Туземец вроде как обиделся, но ушел. Сначала пятился, потом повернулся и пошел быстрым шагом. Я перевел дух и глянул на отца. Тот подмигнул, и столкнул ружье туземцев в воду. Оно ушло туда так же быстро, как убитый. Бульк. Мы закончили с рыбалкой и пошли домой.
В барак для царских каторжных, куда по ночам иногда заглядывали сбившиеся с пути беглые зеки, и где у каждого под постелью было ружье.
Мы лежали с братом под одеялом, засыпали, и я вспоминал глаза того мужчины, которого убили. Вернее, пытался. Но не мог. И еще много лет не смог.
Родители говорили.
−    Я очень устала, - сказала мать, - очень-очень.
−    Я знаю, - сказал он.
−    Я что-то сделаю, - сказал он.
Но, конечно, ничего не сделал.
Мы жили там еще довольно много. Потом отца перевели в Белоруссию.
Там я получил, наконец, винтовку.
                                                              ххх
Однажды он разбудил меня, очень рано.
Мы взяли не ружье, а винтовку, и пошли к лесу. Километров пятнадцать шли, и уже светало, когда он остановил меня. Показал пальцем вверх. Над деревьями кружились птицы. Он кивнул. Я поднял винтовку. 
−    Выбирай любую, - сказал он.
Я подумал, это вроде как экзамен. Из ружья попасть в птицу легко, потому что там дробь, и, попади ты рядом, ничего не изменится. Птицу все равно заденет и она будет подстрелена. Винтовка совсем другое дело. Я вскинул ее и прицелился. Птиц было много. Я сменил цель и стал водить новую. Постепенно пропало все, кроме этих точек в небе. Я почувствовал, что птица на крючке — БУКВАЛЬНО. Между ней и мной словно леска. Куда бы она не поворачивала, ствол смотрел туда даже чуть раньше ее. Она была в моей власти. Так было долго.
−    Опускай, - сказал отец.
Бессмысленной жестокости он не любил. В осмысленной был мастер. Мы пошли обратно. Я ни о чем не спрашивал, мне все было понятно.
На кончике дула была смерть и я ей водил.
Моя рука была рукой смерти.
Все было в моей власти.
                                                            ххх
Когда мне исполнилось двенадцать, все неожиданно прекратилось.
−    Ружье, - сказал брат чуть грустно.
−    Что? - спросил я, переодеваясь на тренировку.
−    Его нет, - сказал брат.
Я не поверил. Полез на шкаф. Ружья и правда не было. Не было и патронов. Обоймы от «Макарова» не было в шкафу. Не было «Макарова». Ничего не было. Спросить, что происходит, было не у кого. Отца послали в очередную дырку, где он задержался на полтора года, и необычного в этой дыре было лишь то, что в нее не разрешали ехать с семьей. Называлась она Чернобыль. Он приезжал домой два раза, но, почему-то, на ночь, и мы гадали, какого хрена он нас не разбудил.
−    Какого хуя?! - спросил я.
−    Не ругайся, - попросил брат. 
Он был прав. Рыба не сорвалась, не было больно, и я не промазал. У нас просто исчезло все оружие. Но я решил, что, раз с нами обошлось против правил, то и я могу правила нарушить. Так что я матернулся еще раз. Когда вернулась мать, то ничего внятного сказать не могла.
−    Постреляйте в тире, - неуверенно предложила она.
В тире?! Ебанном советском тире с ебанными кривыми дулами, дальностью стрельбы пять метров и пластилиновыми пулями? Мы лишь посмеялись. Но на душе у меня кошки скребли. Я все ждал отца. Но когда он вернулся, то на эту тему разговаривать не желал. Я спросил — ПОЧЕМУ? Он промолчал, и я понял, что это мы уже никогда не обсудим. Ладно.
Мы были рады, что хотя бы вернулся нормальным. Вертолетчик из квартиры сверху приехал не на своих двоих — его привезли, потому что кости у него размягчились, и волосы выпали. Он все орал, а потом умер. Папашу пронесло.
                                                      ххх 
В романах пишут «время шло». Не стану повторяться.
Время блядь шло.
Я понемногу терял навыки, но стрелял все равно неплохо.
С отцом мы уже никогда не были близки так, как раньше. Между нами было кое- что недоговоренное, а я ужасно не люблю, когда недоговаривают. В тринадцать я его не видел, потому что его послали на Север, а мы остались в Молдавии. Он приехал лишь на пару дней. Когда узнал, что я сдал документы в военный колледж. Молдавия уже была независимой. Я прошел все их ебанные экзамены, подтянулся тридцать раз против нужных десяти, и получил лучший результат по стрельбе. Я просто был связан с мишенями и вел пули, словно пальцем, от одной к другой, от одной к другой. Когда я повернулся к этим мудакам, глаза у меня горели, как у Фенимора Купера. Если бы я мог, я бы оперся на ружье.
−    Недурно, - сказали они.
−    Да я и без вас знаю, - сказал я. 
Они смотрели на меня, растерянные. А я вспомнил, наконец, какие глаза были у того несчастного дурачка, который упал головой в ледяную Шилку, получив заряд в грудь. И постиг, наконец, все скорби мира.
−    Я без вас все знаю, ТУЗЕМЦЫ ЕБАННЫЕ, - сказал я им.
−    Не слишком ли ты борзый для тринадцатилетнего говнюка? - спросили они. 
−    Дайте мне только блядь оружие, а  с остальным я сам разберусь, - сказал я группке этих напуганных, туповатых и всегда миролюбивых молдаван.
−    Оружие, а уж там я блядь выиграю для вас все войны мира, - сказал я.
Они скривились, но решили принимать. Уж больно вступительные тесты были хороши. Видимо, рассчитывали пообломать. Может у них и получилось бы. Но приехал отец. И без разговоров забрал документы.
−    В чем дело? - спросил я.
−    Армия отменяется, - сказал он. - Тем более блядь молдавская.
−    Считай, что папа и дедушка отслужили за всех, - сказал он. 
−    Почему? - спросил я. - Снова недоговариваешь...
−    Ладно, на этот раз объясню, - сказал он.
−    Ты крайний индивидуалист, - пояснил он, - и армия тебя погубит.
−    Или ты погубишь ее, - добавил он.
И снова уехал. Ладно.
Значит, в тринадцать я не стал молдавским военным.
В четырнадцать я ненавидел весь мир, и не понимал, почему должен делать исключение и для отца.
В пятнадцать я был впервые влюблен, мне было не до него.
В восемнадцать мне показалось, что я нашел свое место в жизни, и меня занимало только это.
В двадцать я, выпив две бутылки коньяка с братом, узнал, в чем же, собственно, дело.
−    В гарнизоне какой-то пацан взял ружье со шкафа, решил почистить, и бац, полголовы снесло, - сказал он.
−    Ну, они и перепугались, - сказал он. - Убрали все, что может стрелять. И велели тебе про это не говорить.
−    Мне? - сказал я горько. - Блядь. Неужели он думал, что я поступлю так глупо? Как идиот блядский? Почищу ружье и пальну себе в башку?!
−    Они испугались, - сказал виновато брат.
−    Блядь, - сказал я.  - Они меня сломали этим, понимаешь, сломали...
−    Да что там они, это ОН, он меня сломал, - сказал я.
−    Тебя ли? - спросил брат.
Я вспомнил глаза отца с определенных пор и заткнулся.
                                                          ххх
Когда я уже заканчивал университет, он меня навестил.
Позвонил, стоя у подъезда, - наверх подниматься не захотел, - и ждал, пока я спущусь. От меня пахло вином и чем-то вроде духов, в квартире, как обычно, было весело. Но он не беспокоился на этот счет, я уже был знаком со своей будущей женой, а ей он доверял. Я вышел, и глазам своим не поверил. На нем не было сапог. И вообще формы.
Он стоял в свитере, брюках, и начищенных до блеска, но все-таки туфлях.
−    Так-так, - сказал я.
−    Вот, - сказал он, - документы получил, на пенсии.
−    Поднимешься? - спросил я.
−    Нет, - сказал он. - Небось, девки, выпивка.
−    А как же, - сказал я. - Поднимешься?
−    Ну, девки никак, - сказал он, - хватит в семье и одного озабоченного.
−    Ну, а все остальное? - спросил я.
−    Нет, - сказал он.
−    Почему? - спросил я.
−    Завтра на рыбалку, хочу выспаться, - сказал он. 
Мы помолчали. Туфли на нем выглядели странно.
−    Что делать теперь будешь? - спросил я.
−    Ты что, не слышал? - спросил он. 
−    Поеду на рыбалку, - сказал он.
−    А потом? - спросил я.
−    А потом вернусь с рыбалки, - сказал он.
−    Вот, зашел посмотреть, цел ли, жив ли, - сказал он.
−    Ну и как? - спросил я.
−    Жив, цел, - сказал он. 
−    Да что со мной случится, - сказал я.
−    Ладно, - сказал он. - Иду.
−    Заходи, - сказал я.
−    Держи хвост пистолетом, - сказал он.
−    А как же, держу, - сказал я, и наставил на него два пальца, как будто прицелился.
−    Целься лучше, - конечно, сказал он.
−    Пиф-паф, - сказал я.
Хотел еще что-то сказать.
Но он уже уходил.

КОНЕЦ