Горожане, которые умиляются пчелам, всегда смешили меня. Бледные люди, чьи лица отражают серое свечение асфальта, восхищенно кричат «вау», глядя на организованных пчел, вкалывающих с утра до вечера. Кретины. На мой взгляд, любить пчел также бессмысленно, как и муравьев или, к примеру, термитов. И те и другие и третьи создали совершенную Систему уничтожения индивидуальности.

Пчелы, муравьи, термиты, и люди – рабы системы.

По иронии судьбы, они сами же ее и создали, и сами в нее включились, чтобы выжить. Порочный круг. Без системы одна особь погибает, а для системы одна особь не значит ровным счетом ничего. Привилегии получает только пчелиная матка, муравьиная матка, президент Джордж Буш, или, к примеру, Папа Римский. Наверху всегда кто-то жирный, довольный. И в одном экземпляре. Все остальные – работяги, солдаты или трутни. И если вы думаете, что трутням приходится легче, то ошибаетесь. Я неплохо разбираюсь в пчеловодстве. Трутни вовсе не паразиты, как многие думают. Они тоже выполняют свое долбанное Предназначение. И состоит оно в оплодотворении матки. После этого, уж поверьте мне, - я десять лет наблюдал за жизнью пчел на пасеке отца, - трутней изгоняют из улья без жалости, и они погибают от холода и голода.

К самим себе пчелы относятся ничуть не лучше. Одна пчела ничего не значит для системы. Более того, когда особь чувствует, что скоро умрет, - какие-то сигналы подает ее же организм, - пчела вылетает из улья, чтобы не загрязнять дом Семьи своим дохлым телом. Она обязана вылететь в любую погоду. Даже в ливень. И мокнуть под дождем, дожидаясь, пока, наконец, ей не настанет крышка. Вполне возможно, что до смерти ей остается почти час, а то и два. Но это никого не волнует. Улетай подыхать! Прочь из дома! Ты не приносишь пользу, стало быть, больше нам не нужна! Вот вам и трудолюбивые пчелки, с которых мы все должны брать пример, когда вырастем, и станем ходить на работу!  

Ну, а конструкция их тела, идеальная для полетов, сбора пыльцы, и прочей Работы, вызывает у меня тоску. Я предчувствую, что лет через триста мы тоже будем рождаться кто с кистью, скрученной в виде разводного ключа, кто с двумя-тремя пальцами для печатания рекламных брошюр, а кто сразу – с надувной оболочкой Новое Пиво Со Скидками На Этой Неделе прямо на теле.  

Чтобы родиться, встать, коротко поблагодарить акушерку, - та уже родилась с зеркальцем в ладони и узкой, приспособленной для лазания во влагалище кистью, - и отправиться на Работу.

Приносить Пользу.

Еще Система, которую выстроили пчелы, - в совершенстве, причем за несколько миллионов лет до появления прямоходящей обезьяны, - совершенно оглупляет каждую из них. Может, на заре своего появления пчелы, каждая сама по себе, что-нибудь и значили. Но со временем это прекратилось. Идеальное разделение труда превратило их в ограниченных тупиц. Представьте себе человека, который даже посрать толком не может, а умеет в совершенстве производить всего одно-два действия: к примеру, завинчивать болт на гайке, или открывать-закрывать дверь гостиницы. Ну, так это и есть пчелы. Вытирать задницу будет другая пчела. К сожалению, вымыть руки она не сможет. Еще бы! Это ведь прерогатива пчел-моющих-руки-пчелам-вытирающих-задницу-пчелам-открывающим-двери-улья!!!  

Вот поэтому-то я никогда не умилялся пчелам. Напротив. Глядя на улей, я содрогаюсь. Ведь он – ничто иное, как модель маленького фашистского государства, где инвалидов и сумасшедших пристреливают, восхищаются лишь Силой и Пользой, и тупо изгоняют за пределы своего мирка всех Ненаших. Ни дать, ни взять, государство, - причем любое, - нынешнего мира.

Разумеется, есть еще одна важная деталь. Конечно, я говорю о меде. Это второе, за что мы любим пчел (первое, как мы уже разобрались, это наша смутная симпатия к обществу-близнецу). Сладкие какашки из радиоактивной пыли, собранной, прожеванной и высранной насекомыми. Удивительно, до чего непоследовательны люди! Прямо-таки пчелы! Мохнатый паук мало у кого вызывает восторг, а вот увиденная в саду мохнатая пчелка – прямо-таки повод для торжеств, вечеринки и барбекю с последующим свальным грехом. А ведь мохнатые насекомые, - что паук, что пчела, - одно и то же. И если цветы всего мира завянут, смею вас уверить, за 50-100 лет мудрая эволюция обязательно научит пчел жрать мух, гнилое мясо, пауков, или, к примеру, дохлых животных. Чем-то тогда будет пахнуть ваш медок, сладкоежки?!

Кстати, о сексе. Отношение к нему у пчел тоже наше, человеческое. Пчелы к сексу или равнодушны, или не знают в нем удержу, и живут только ради того, чтобы потрахаться (я о сластолюбцах-трутнях). Или мертвечина, или разврат. Крайности. Только так. То есть, нормального, - животного! – отношения к сексу как к приятному времяпровождения, призванному выразить ваши чувства к особи противоположного пола, да вдобавок и продолжить род, ни у нас ни у пчел нет. И люди и пчелы – пуритане.

И, как настоящие пуритане, знают только два вида секса: полное воздержание (антисекс тоже секс) или сластолюбивое, безудержное, похотливое извращение.

Следовательно, - всегда говорю я Ире, - люди вовсе не имеют никакого отношения, кроме чисто формального, к теплокровным животным.

Мы – насекомые.

Как пчелы. И мы, - мы, люди, и они, пчелы, - обречены на самоуничтожение. Наши системы обязательно победят все вокруг, весь этот гребанный, мир, после чего пожрут, - а они уже начинают это делать, - нас самих, и, наконец, самих себя. После чего планета Земля станет Луной. Без воды, с каменистым пейзажем и двумя недоумками-астронавтами откуда-нибудь с Альдебарана на своей поверхности.

Остается надеяться лишь на шмелей.

Шмель – прекрасный летающий индивидуалист. Шмель – существо, которое, по всем законам аэродинамики, не должен летать. Шмель – существо, чья площадь тела гораздо больше площади крыльев. Шмель – существо, которое живет в одиночестве, и соединяется в пары только ради любви. Шмель – существо, которое не может летать. Шмель – тот, кто летает. Шмель – это символ всех, кто не хочет, подобно большинству людей, быть частью системы. Он живет ради себя. Шмель не создает прибавочный продукт, поэтому цивилизация шмелей, - а она никогда не появится, поэтому-то я и ценю шмелей, - никогда не дала бы миру такого явления, как деньги. Шмель производит и запасает меда ровно столько, сколько нужно ему самому.

Ира где-то вычитала, что шмелю, чтобы, при «неправильном» соотношении площадь его крылья и тела, летать, нужно ежеминутно съедать плитку шоколада. Мы долго смеялись: я каждый день вижу шмелей в нашем саду, и ни у одного из них не видел шоколадной плитки. Это было за несколько дней до того, как мы с Ирой отправились в салон, и нам вытатуировали на левом плече по большому шмелю.

-    Тем не менее, - Ира обрила голову, и тщательно чистила свои солдатские ботинки на крыльце дома, - мы разводим пчел.
-    Это исключительно для того, - терпеливо объясняю я, перекладывая взрывпакеты из коробки в рюкзак, - чтобы заработать денег. Мы зарабатываем на Системе, чтобы взломать Систему.
-    Как и все революционеры?
-    Как и все революционеры.

Мы знаем, что отчасти напоминаем героев «Бойцовского клуба», и это нам даже приятно. Тем более, что мы и в самом деле похожи. Живем в полузаброшенном доме в пригороде, собираемся взорвать Систему, умеем производить взрывчатые вещества, и еще кое-что. Есть и несовпадения. Нас исключительно двое, - индивидуалист, набирающий группу последователей, смешон, - и мы исключительно здоровы психически. А на жизнь зарабатываем разведением пчел и продажей меда. Нам по восемнадцать лет, Ира бреет голову, носит клетчатую рубашку и солдатские, - ей подарил их я, - ботинки. Она весит 55 килограммов, на 5 больше, чем я. Тем не менее, я очень мускулист, и вот уже 12 лет занимаюсь дзюдо. Мы часто, - очень часто, - трахаемся. Живем вместе всего полгода. Мы ненавидим пчел и уважаем шмеля как символ индивидуализма.

Нормального, здорового индивидуализма, конечно, а не того выблядочного эгоизма, которым любят козырять адвокаты буржуазного мира.

Я ненавижу Систему по идеологическим соображениям. Ира – по личным мотивам, которые есть не что иное, как предпосылки к возникновению ненависти по идеологическим мотивам. Ее бросил парень, с которым она почти не встречалась. Ира из небогатой семьи, а его родители запретили ему на ней не то, что жениться, но и просто встречаться. Почему-то переспать с ней они ему не запрещали. Еще бы. Что значит кусок бедного мяса для душевного равновесия их драгоценного мальчика. Вся эта история травмировала Иру. Сейчас он ездит на учебу в самый дорогой университет Молдавии на новой иномарке «Пежо». Или «Вольво». Не помню. Всегда презирал машины. Я вообще презираю вещи и тех, кто придает им значение.

Компьютеры, машины, дома, столы, вилки, гробы, корабли, блокноты, колокольни, музеи, квартиры, рестораны…

Какая разница, что взрывать?    

Вечером мы собираемся забросать бомбами местный «Макдональдс» и галерею современного искусства, украшенную ткацкими станками 19 века. Чтобы не было жертв, мы собираемся взорвать их  взрывпакетами. Значит, осколков не будет.

Мы готовимся к этому, сидя на скрипучем крыльце нашего дома. Крыльцо выходит в сад. Здесь много растений, большая часть которых ядовита. Дурман, белладонна, есть даже цикута. Не знаю, уж, где Ира цикуту достала, но она хорошо разбирается в растениях. Мед, произведенный пчелами, собиравшими пыльцу с таких растений, - а наши пчелы трудятся именно здесь, - вызывает аллергию, жжение в желудке, галлюцинации, иногда обморочные состояния. Это сладкий яд.

Мы продаем его по 40 леев за килограмм.  

Я улыбаюсь Ире, и глажу ей ежик на голове. Жалко, конечно, что мы не встретились на два-три года раньше.

-    А что бы тогда случилось? – спрашивает Ира, глядя на меня по-собачьи; кажется, она меня очень любит. – Все пошло бы по другому пути развития?
-    Мы бы жили в этом доме, - объясняю я, - уже два-три года. Вот и все.

Мимо пролетает шмель. Я хватаю его, - реакция у меня блистательная, - и мы с Ирой улыбаемся друг другу. Мед шмеля – это для избранных. Это вам не пчелиные какашки.

Такой мед нельзя лопать ложками. Шмель индивидуалист, и у них нет ульев, поэтому максимальная доза шмелиного меда, которую вы насекомого, и на моей ладони появляется белесо-желтое пятно. Шмель улетает, а я, обмакнув в пятно палец, даю Ире его облизать. Остальное слизываю с ладони сам. Ира все еще лижет мне пальцы, и я начинаю стаскивать с себя майку...

Поздно вечером мы оставляем рюкзак с пятьюдесятью взрывпакетами прямо под дверью ресторана, и Ира роняет недокуренную сигарету в рюкзак. Я раскрываю его и вижу, что пламя занялось не с конца шнура, и почти у самих зарядов. Мы понимаем, что сейчас не будет. Я беру Иру под руку и с улыбкой медленно иду через дорогу. Удивительно, но взрыва нет. Взрыва нет. Нет взрыва. Наконец, я решаю, что шнур просто погас. Когда мы поворачиваем за угол, улица полыхает: взрыва мы не слышим, а просто чувствуем горячую сжатую волну воздуха.  

-    Вот это да, - смеется, когда мы возвращаемся домой, Ира; она все никак не может отдышаться, - а ведь мы не должны были выжить. Не должны были. Не должны!

Я пожимаю плечами. Я думаю о том же, о чем думает и она. Да, мы не должны были выжить.

Но и шмель не должен летать.

КОНЕЦ