-    Значит, я и поехал. Ехали мы в товарном вагоне.

Дед Ион помолчал, и смахнул слезу. Журналистка кишиневской газеты «Без акцента», Алина Бес, уважительно помолчала. Тихо шуршала лента диктофона. На окраине села отчаянно лаяли собаки.

-    Завтра – очередная годовщина высылки бессарабских семей в Сибирь, - сказал ей вчера вечером редактор, - вот и найди нам жертву сталинских репрессий. Только учти, это должен быть колоритный типаж.

Алина закурила тонкую сигарету «Мо», и кивнула. В лицо редактору повеяло приятным запахом ополаскивателя волос. Но поцеловать Алину в макушку, - чего ему так хотелось с каждым днем все больше и больше, - начальник не решился. Уж больно Алина была независимая, гордая и порывистая.

-    Настоящая кишиневская интеллигентка! – с уважением говорили про нее дамы в корректуре, и задумчиво добавляли. – Чересчур гордая…

Алине на перешептывания старых дев было плевать. Она точно знала, что настоящий репортер должен много курить, уважать «Би-би-си», двигаться порывисто, говорить, как лаять, ценить свободу и демократию, и не любить русских.  Настоящий репортер западного образца, конечно. Потому что везде, восточнее Бухареста, репортеров нет. Есть лишь продажные шлюхи, обслуживающие интересы Москвы.

В село Алина приехала по наитию. Просто велела шоферу остановиться у ближайшей развилки, и поехать направо. Едва они приехали, как девушка, опять же, по наитию (Алина вообще очень много значения придавала интуиции – это у меня от гето-дакских предков, говорила она, раздувая ноздри) зашла в ближайший дом. Там-то ей и встретился бадя (уважительное, «дядя», «дедушка» - прим. авт.) Ион.

-    Были в Сибири?! – выкрикнула Алин в лицо старику, с которым даже не поздоровалась.
-    Был, - скромно кивнул бадя Ион.
-    Рассказывайте, - велела Алина, и присела у порога на корточки. – Только все в мельчайших подробностях.

Рядом стоял стул, но Алин все равно присела на корточки. Ведь настоящие репортеры никогда не плюхнутся на стул. Ведь может случиться так, что им нужно будет резко вскочить и бежать.

-    Значит, загрузили нас, - ничуть не удивившись, начал неторопливо бадя Ион, - в вагоны. Теплушками они назывались, девочка. Большие такие вагоны, без окон, с одной дверью на засове. Человек двадцать в вагоне было.
-    Мерзли?
-    А то, как же! Я, помню, даже руку левую поморозил сильно. Шрам с тех пор остался, наподобие как от ожога. Да ты чьих-то будешь, родимая?
-    Неважно! Дальше! Сибирь, отрыв от Родины, а дальше?!
-    Ну, отрыв, какой же он отрыв, если наших-то целый эшелон был?! Значит, вагон, где я был, еще десять вагонов, и замыкающий. Тысячи три человек.

Прикрыв глаза, бадя Ион вошел во вкус, и начал рассказывать быстрее. Картинка оживала. Сибирь, снег, еловые шишки в кипяток (это они такой чай пили), плач женщин, крики детей. Всех собрали в одну ночь. Никакого имущества даже с собой не дали взять.

-    Совсем никакого? – гавкнула пораженно Алина.
-    Вот те крест! – истово обмахнул себя щепотью дед Ион. – Никакого. Вот что на мне было, то и взял. А так, чтобы чемоданчик там какой собрать, или маслица из подвалу наскрести – нет. Строго с этим было. Да, ничего. Я молодой был, крепкий. Знал, перебьюсь как-нибудь в тайге этой…
-    А дальше?
-    Ну, значит-ца…

Картины из жизни людей, сосланных в Сибирь русскими коммунистами, вставали перед Алиной в сером свете зари, сошедшей на село. Девушка почувствовала, как у нее сжимаются кулаки. Нет, она не имеет ничего против русских, это великий народ, но коммунизм – это их болезнь, а они, вместо того, чтобы себя от нее излечить, принесли ее нам. Принесли голод, холод, депортацию… Алина сглотнула слезы:

-    Достаточно, дедушка, - мягко сказала она, взяв старика за руку, - расскажите мне лучше о другом…
-    Так спрашивай, спрашивай, - обрадовано закивал бадя Ион, - я тебе все расскажу.
-    Как вам удалось вырваться оттуда?
-    А чего ж тут вырываться. Дык по этой… как ее… Ну, когда срок службы выходит…

Бадя Ион мучительно вспоминал, сглатывая морщинистой шеей, а потом,  наконец, вспомнил, и радостно завопил:

-    По демобилизации!

Алина посидела некоторое время с закрытыми глазами, потом тихо спросила:

-    А вы, простите, кем в Сибирь были сосланы?
-    Так не сослан я был, а послан. В конвое я был. Сосланных охранял.
-    Вы же говорили, что вещей вам собрать не дали…
-    Ясное дело. Дело срочное, партийное. Собрали нас всех ночью, выдали по винтовке только. Вот мы за ночь контру и вывезли. Нас, понятное дело, тоже в Сибирь послали. За своими земляками-контриками присматривать.
-    Кто – мы? Кого – нас?!

Дед приосанился:

-    Нас - добровольцев первого молдавского отряда НКВД!

(с) Из цикла «Унесенные ветром»