-    Отец мой, - мне было так плохо, что я даже плакать не мог, - отец мой, я бы хотел…

Чего именно я хотел, не знал даже я. Веселый поп, с закатанными рукавами сутаны, видно, нисколько не собирался помочь мне преодолеть смущение. Про таких я тоже слышал: они, как психоаналитики, считают, что нельзя позволять пациенту раскисать. Но я-то, мать его, был не пациент, а он – не врач. Он был молодой, - лет сорока, - католический священник, который хреново говорил по-русски и часто улыбался.

-    Отец моя, - наконец, я продолжил, - мне даже страшно говорить вам об этом в исповедальне. Я, пожалуй, здесь.

Если он думал, что я пришел исповедаться, то ошибался. Я пришел попрощаться. Как когда-то – спастись.

Сюда я приполз, - в буквально смысле приполз, -  двенадцать лет назад. Храм. О, церковь. Католическая, ибо непогрешимая и единственно верная, осени меня своим крестом, Мария, и дай прохладного сока вульвы твоей. Мне было четырнадцать лет, у меня была алкогольная интоксикация, и левая рука не залезала в рукав пальто, потому что была обмотана бинтами. Бинтами она была обмотана потому, что рука была вся изрезана: это сделал я сам. В приступе необъяснимой ярости и депрессии. Я умирал. Но воскрес. Они меня подобрали, прочистили мозги, - заодно и кровь, капельницами, - и отправили домой, быть как все. Увы, хватило меня всего на два года.

-    Второй раз фокус с воскресением не пройдет, - говорю я, и закуриваю.
-    Что?!
-    Простите. Так вот, отец Александр, я признаюсь вам здесь. Потом делайте, что хотите. Можете даже в полицию заявить. Это же не исповедь.
-    Ну и?
-    Я убил человека. Довольно давно. Но все равно. Убил. А еще я не верю в бога. Совсем. Пришел вот сказать это и распрощаться с вами, - и ним, - навсегда.

Поп улыбается, берет из моей руки сигарету, и тушит ее о новый забор. Порыв ветра так силен, что у нас, - у меня еще и от вчерашней пьянки, - слезятся глаза. Я чувствую, что все мы, - я, отец Александр, церковь кирпичной кладки, ветер, ограда черного чугуна, - слишком картонные. Ненастоящие. Увы, все было слишком пафосно и театрально. Я обставил прощание с богом, как разрыв с любовницей. Ветер рвет нас за воротники еще раз.

Октябрь.

ХХХХ

Даже если бы я не был точно уверен в том, что убил когда-то человека, я все равно считал бы себя убийцей. Все дело в выпивке. Очень часто я приходил в себя в подъезде, или в самой квартире, без денег, документов, ремня или рубашки. Но бывало, - и довольно часто, - наоборот. После своего двадцать второго дня рождения я проснулся с окровавленной правой рукой. В карманах, - которые я по доброй традиции, решил проверить, едва встал, - было  в десять раз больше денег, чем я положил  вчера.

Очень часто я находил больше денег, чем у меня было.

Не исключено, что я кого-то  бил, или просто-напросто грабил. Разумеется, это были, наверняка, слабые и беззащитные создания. Какие-нибудь старички, старушки, дети, школьницы. Взрослый мужчина вряд ли бы позволил ограбить себя пьяному недоноску типа меня. Естественно, я никогда не мог вспомнить, что именно я сделал и откуда конкретно эти деньги. Поймать себя самого я смог только один раз: примерно в полночь я, выхватив «дипломат» из чьей-то машины, бежал в переулок, а там ударил     изо всех сил локтем в лицо старичка, пытавшегося меня схватить за руку. Конечно, перед этим я вышел с работы, - выпив полторы бутылки коньяка, - на улицу, чтобы пойти домой.

Но по дороге отключился, встретился с дьяволом, и он решил немножко поиграть за меня.

В общем, убийцей я стал  бы в любом случае, даже если  бы не был убийцей. Но я им уже был, так что становиться им у меня не было никакой нужды.

ХХХХ

Отец Александр не пошел доносить на меня. Он решил, что я пьян, и ушел, сухо  кивнув на прощание миасляно-полным подбородком. Я ведь я ему не врал. Это, кстати, было редкостью. Удивительно: будучи верующим, я лгал всегда, а вот, утратив веру, начал объясняться честно.

Стоит вам бросить курить и перестать верить в бога, как многие вопросы отпадают сами по себе.

Перестал ли я мучиться из-за того, что убил человека?  Да я никогда и не мучился. Единственное, что меня страшило, это сны. Очень часто мне снилось, что об убийстве стало, наконец, известно, и меня настигает полиция. Как правило, они меня ловили до того, как я просыпался, и запирали в сырой темной камере. На двадцать, почему-то, лет. Просыпался я, обычно, после первого-второго года в тюрьме. Итак, наказание. Меня пугало только это.  Да и то, во сне. Днем я себя, как это ни странно, контролировал. Бога не было, и ничей глаз под серым небом не укорял меня страшным грехом, который я совершил.

Я не совершал грехов. Я всего лишь прервал существование особи своего биологического вида, которая после этого, разумеется, перестала существовать. Именно так. Не отправилась в кущи, или застенки  ада. Ее просто не стало.

Я сделал это по нескольким причинам, главная из которых, - необъяснимая агрессия, вызванная действием алкоголя на нервные центры моего организма.

Я трахался с несовершеннолетней девочкой, а потом разбил ей голову, и столкнул в выгребную яму.  

Да, именно так. Это произошло примерно за озером, которое называют «восьмеркой»: я встретил девочку-подростка, лет пятнадцати. По одежде было видно, что она ночует в парке, потому что убежала из дома. Так оно и оказалось. За двадцать леев она мне с удовольствием дала, но потом  мы поссорились, - а почему, я не помню, потому что оба были пьяны, - и я толкнул ее. А она ударилась головой о  старую мозаику этого заброшенного общественного туалета, – их понастроили в парках при советах, а потом забросили, - и упала прямо на дыру. Затылок у нее был неприятно липкий, и я не смог к ней прикоснуться, потому что  в этом туалете срали, что называется, «мимо кассы», и она запачкалась в говне. Поэтому я просто запихал ее ногами в яму. Она ничего не сказала. Только «бульк». И все.

Я ее не жалею. Мне страшно, когда я пытаюсь вообразить, будто это  я потерял сознание, а кто-то столкнул меня головой в бездонную яму с дерьмом, и я задохнулся. Может быть, даже в последний момент пришел в себя, и рванулся к поверхности, но было поздно. В общем, себе бы такой смерти я не желал. И ей не желал. Просто так вышло.

Естественно, меня никогда не найдут. Как человек, потративший лучшую и большую часть своей жизни на говно и кровь оперативных съемок МВД, уверяю - дело для меня чистое. Единственное убийство, которое невозможно почти раскрыть: убийство не мотивированное. Убейте кого-то корысти ради, и, как бы тонко вы не обставили дело, вас найдут. Но если вы решите убить постороннего человека, - а уж тем более бродяжку, сбежавшую из дома, - вам это почти наверняка сойдет с рук.   А тем более, если вы бросаете труп, - ну, я же не знал, что она была еще жива! - в кучу многолетнего говна в заброшенном туалете заброшенного парка.  

Мне было двадцать лет, когда это произошло. Вот уже шесть лет я вспоминаю об этом только в двух случаях. Когда я случайно, оказавшись в центре города, вынужден заходить в общественные туалеты. И когда мне снятся общественные туалеты. Это случается не так уж редко. Мы видимся вот уже шесть лет. Я, и туалеты. Из-за них я кричу по ночам. Нет, девочка мне не снится. Я вообще ее плохо помню, потому что был очень пьян. Помню, только, она была рыжей в худшем смысле этого слова: не ярко, огненно – рыжей, а тускло-рыжей. Сам не знаю, что на меня нашло. Видно, ей нужны были деньги. Действительно нужны были. И я давал их ей.

Если бы я не убил ее, то мои двадцать леев были бы лептой библейской вдовы.

Конечно, во все это дерьмо, - церковь и бога, - я вот уже несколько лет, как не верю. Оправдывать веру в бога тем, что его существование не опровергнуто, так же глупо, как оправдывать веру в зеленых человечков, или Великого Инопланетного Глиста.

Где ты, бог, я хочу, чтобы ты избил меня до крови, а если не выйдет, я  сяду тебе на грудь. Но садиться некуда. Я тебя ненавижу, и мне тебя не хватает – ты мой комплекс. С тобой так уютно. Я привык прятаться за тебя, но сейчас выздоравливаю, и мне необходимо с тобой разделаться. Ты как Дед Мороз. Рано или поздно дети должны узнавать, что его нет. Умри, память о тебе, которого не существует. Я хочу видеть то, что передо мной, а не иллюзию этого. Иллюзию, подсунутую тобой, которого выдумал я и играет часть меня же. Будь ты проклят, будь я проклят, будьте вы все…

При всем этом, Библию я люблю.

Просто  это – великая книга. Просто и она, и Коран, тысячи через три лет станут для людей тем, что они и так есть (просто мы этого не понимае6м) - великими литературными памятниками. То же самое произошло с Песней о Гильгамеше. Ведь сейчас мы с удовольствием читаем ее, поражаясь величию духа и ума ее авторов. Для нас это просто эпос. А для древних шумеров это было не что иное, как «библия» их странной религии. Но семь тысяч лет сделали свое дело. Они очистили великое творение людей, - Песню о Гильгамеше, - от примеси религии. То же самое время сделает с Библией и Кораном. Я восхищаюсь порывом и великим отчаянием авторов этих книг. Я преклоняюсь перед их преданностью идее – лживой, и утопичной, как и все идеи мира. Я презираю веру, но восхищаюсь верой в веру.  А вы симулируете ее.

Все вы ублюдки. Все вы прикрываетесь словами «вера», «родина», «нация», «патриотизм», «семья» и «любовь». Пошли вы на хуй, - говорю я, и сажусь за стол, писать, - несчастный планктон! Мои книги – моя нация, мои демоны – моя семья, мой талант – моя любовь, мой патриотизм – мои не рожденные дети.

Они умерли, а вы почему-то живете. Зачем?! Подыхайте! Отправляйтесь прямиком на глубину полтора метра в глине. Прогуляйтесь по кирпичным склепам Армянского кладбища, и поймите, что  у вас нет никакого права существовать в то время, как миллионы женщин мира кричат, раздираемые вылезающими из них младенцами. Вы потеряли право на жизнь после того, как где-то обоссался старик, который не может встать с постели. Как вы можете существовать в мире, где на телах прекрасных и огромных китов гнездятся кучами паразиты?

Наконец, в мире, где под толщей говна, одна-одинешенька, плавает, пуская пузыри, - как младенец в утробе, - пятнадцатилетняя бродяжка.

Которую, кажется, отчаялись найти родители.

КОНЕЦ.