-    Нет, нет, нет, нет…

Окружающие изо всех делали вид, что сочувствуют, и тактично отворачивались. Кто-то даже похлопал скулившего, - здорового мужика с сединой на висках, - по плечу. Не горюй, мол. Выглядело это, на мой взгляд, не совсем прилично: как он мог не горевать, если сутки назад неизвестный грабитель залез к нему в дом, и вышиб мозги его дочке выстрелом из обреза в лицо в упор? Впрочем, какой там неизвестный…

-    Ему рабочие строили дом, - объяснил мне приятель из пресс-службы полиции, закончивший одну партию в белот и начинавший другую, - а он с ними не расплатился.

Но даже если бы он и расплатился, все равно бы мне не было его жаль. Удивительно, но при виде жертвы мне ничуть не слезливо. Плакать я начинаю только, когда остаюсь один. К тому же меня раздражали покачивания безутешного отца, его всхлипы, и повизгивание. Все это мешало мне подойти к нему и попросить фотографию его покойной, увы, дочки. Рядом со мной также неловко мялись репортер и оператор телеканала «Про-ТВ». Лица у нас были грустны.

Вот хуйня! Конечно, мы лицемерили. Только делали вид, что сочувствуем горю родителей. На самом деле мне, оператору и симпатичной репортерше было глубоко насрать и на папашу и на пристреленную дочурку. Мы замерзали, - погода стояла на редкость мерзопакостная, - и хотели как можно быстрее вернуться в свои офисы, пить горячий чай, рассказывать об «ужасном происшествии» коллегам и дрочить на порнографические рассказы. Это уж кому что больше по душе.

-    Нет, нет, нет, - скулил папаша у гроба дочурки.

Вот идиот. Можно подумать, от его повякиваний она встанет и пойдет. «Встань и пойди, девица». Но Иисус из него, папаши, был никакой. Девица не вставала, и полотенце с ее обезображенного лица не слетало. Я втоптал сигарету в землю, и поднялся. Голова закружилась: еще бы, мы ждали, пока папаша придет в себя и с ним можно будет, наконец, поговорить, почти три часа. Я закурил, и сказал репортерше:

-    Или мы сейчас выбьем из него фотографию, или замерзнем здесь, как Карбышев. Надо действовать.

Она кивнула. Румынская сучка. Наверняка и не знала, кто такой Карбышев. Впрочем, мне по хуй. Я подошел к кому-то из друзей отца девочки, и сказал:

-    С вами можно поговорить? Мы из газеты. Нам нужна фотография бедняжки.
-    Почему вы улыбаетесь?!
-    Это на нервной почве, - соврал я, - обожаю детей, а тут такая трагедия.
-    Знаете, - придурок помялся, - сейчас не тот момент, когда с отцом можно будет говорить. Он в таком состоянии…
-    О, - я вел партию, как по нотам, процедура была отработана годами, - я вас так понимаю… Все мы расстроены… Даже мы, журналисты, посторонние практически люди… Но поймите. Во-первых, вы ведь не хотите, чтобы маньяк-убийца не понес наказания?!
-    Конечно, нет! – я не оставлял ему выбора, но он этого еще не понимал.
-    И мы тоже, - назидательно вещал я под одобрительные кивки телевизионщиков, - поэтому нам нужно осветить эту трагедию, привлечь к ней внимание общественности…

Минут пять я нес чушь про общественное мнение, гражданскую позицию, а сам смотрел на телевизионщицу, пытаясь понять, спала она этой ночью с мужчиной, или нет? Потом закончил, и начал развивать другую тему:

-    И потом. Мой долг состоит в том, чтобы в любом случае оформить материал. И если у нас не будет фотографии девочки при жизни, мы дадим фотографии, которые сделали на месте преступления менты…
-    Что?! – он едва не соскочил, надо было успокоить.
-    Но мы же все люди, - снова взгрустнул я, - и куда лучше дать фото девочки такой, какой она была при жизни. Веселой, красивой, чудной, обаятельной. Небось, задорная была?!
-    Да, - впал он в легко вызванный мной маразм, и начал рассказывать мне о малолетке.

Как будто ей был не по хуй, что теперь о ней расскажут! Становилось все холоднее, собеседник нес чушь, телевизионщица кивала с возрастающим отчаянием в глазах, - определенно, эту ночь она провела одна, - а я думал о том, что бога нет, определенно нет. Нас обманули. Нет бога. Дьявол есть, а бога нет.

… Встрепенувшись, я понимаю, что стою в степи, где мы последний раз виделись с Дьяволом. Кажется, он приходил ко мне в обличье прекрасной женщины. Так и есть. Она стоит в углу            пустующего здания, - одни стены остались, - и тяжелым, густым взглядом не насытившегося животного смотрит на меня. Я понимаю, что это конец, но все равно пытаюсь бороться. Я всю жизнь борюсь, даже проигрывая, и поэтому редко когда выгляжу достойно. На негнущихся ногах я бросаюсь через полуразрушенную стену в   степь, и бегу, бегу, бегу. Странно, Дьявол не двигается, но не отстает от меня ни на шаг. Он рядом. Всегда рядом. Я знаю, что под  оболочкой прекрасной женщины – самое отвратительное, что только может существовать в этом мире. Гной, слизняки, проказа, ненависть, - все это покрыто телом самой благоуханной девственницы, - но я сдаюсь, и поворачиваюсь к ней. Она подходит, строго глядя мне в глаза, и  поднимает подбородок, а потом прикасается губами к моим, и я падаю, падаю без чувств, прямо…

-    Вам  плохо?! – мудак, наконец, соизволил обратить на меня внимание.

Вообще, мы редко обращаем внимание на собеседников. У нас, людей, это, прямо скажем, не в крови. Я приподнимаюсь с колена, и отряхиваю джинсы.

-    Все в порядке, - язык шевелится еле-еле, и у меня в жилке под челюстью, жилке на шее, которая бьется так больно, бьется только одно; если это начало происходить со мной уже и днем, уже и когда я трезв, значит, я схожу с ума наверняка, - в полном… Конечно, со мной… Так как насчет фотографии? В противном случае мы напечатаем фото трупа. Это не шантаж, конечно, вы же понимае…

Через полчаса всхлипывающий папаша выносит из дому маленькую карточку дочки, и кладет ее на капот автомобиля. Оператор уважительно пропускает  меня: я делаю два снимка, после чего он несколько минут кружит вокруг фотокарточки со своей камерой. Папаша все повторяет:

-    За что, за что, за что…

А мне все хочется ему крикнуть:

-    За тебя, мудак долбанный, за грехи твои ныне и присно, и вовеки!!!

Молдавия. Здесь никто не понимает одного: господи, которого нет, вовсе не отменял принцип коллективной ответственности. И семейного поручительства. Я сел в машину, и мы уехали. А они, со своим долбанным горем, остались. Через два часа я о них забыл забыл.

Совсем.

КОНЕЦ