-    В 1940 году Румыния оставила две свои провинции, являвшиеся плотью от плоти ее, под угрозой силы! – разглагольствовал за пластмассовым столиком бара Дома Печати знаменитый молдавский композитор Дога. – И одну из этих провинций называют Бесарабия! Когда в 1989-м году ушли, наконец, эти Советы, мы думали, что вздохнем спокойно. Не тут-то было! Советы ушли, Иваны остались! И особенно много осталось их в восточных районах нашей многострадальной страны.
-    Вы сказали, провинции, - с легким акцентом поправил Догу собеседник, - впрочем, простите. Продолжайте, я слушаю. Мне интересно.
-    Так вот, - Дога отпил кофе, и почти бросил чашку на столик, - мы тогда думали, что мост цветов покроет Прут, и мы воссоединимся с Румынией. И наш президент дал нам эту надежду. Нет, я не говорю, что Снегур плохой. Тогда он сделал все, чтобы страна не раскололась. Но Румыния, с ней мы не объединились! А ведь это противоестественно. Президент пережил свой век, как политик. Сейчас обстановка стала благоприятной для объединения. А он дремлет в своем дворце, как снулая рыба!
-    Вы говорили о России…
-    Да, да, - оживился Дога, и лицо композитора задергалось, - этих Иванов за обвинения нас, бессарабских румын в неправильной политике, можно, и нужно привлекать к уголовной ответственности!  
-    Насколько я знаю, - немецкий журналист, изящно отпил кофе, и, в отличие от Доги, мягко поставил ее на блюдце, - у вас в республике наблюдается, если можно так выразиться, национальное спокойствие.
-    Да. И совершенно зря! Эти Иваны! Сейчас они разжирели. Куда бы они ни поехали, везде стремятся внедрить свой образ жизни. Так пусть уезжают поправить здоровье под Тулу и Смоленск!
-    Мой дед воевал под Смоленском. Здоровья он не поправил, наоборот.
-    Вот видите! Знаете, честно говоря, я жалею, что тогда победили не вы, а русские. Если бы к нам пришли пусть не румыны, так хоть немцы, мы бы пили сейчас хорошее немецкое пиво, и ели качественные колбасы!
-    Не стоит так говорить. Национал-социализм принес нам много бед.
-    Не говорите о национализме плохо, - покачал пальцем Дога, - в национализме нет ничего плохого. Националист – это человек, который любит свой народ и свою родину.

Мужчины обратили внимание на кофе, и за столиком воцарилась тишина. Из глубины кафе на Догу с завистью смотрели пара журналистов и писателей, отчаянно завидовавших композитору за то, что на него обратил внимание иностранец. К тому же, у Доги был новый костюм: недавно ему из Москвы перечислили гонорар за использование музыки к кинофильму «Мой ласковый и нежный зверь». Деньги пришлись кстати: за десять лет независимости Молдавии вещи Доги, преподававшего в столичной консерватории (ему платили по тридцать долларов в месяц) изрядно обветшали. Поэтому он, поначалу очень активно выступавший на митингах националистов, постепенно перестал появляться на широкой публике. Правда, убеждения своих сохранил и свято соблюдал. Дога допил кофе (платил иностранец) и мечтательно запрокинул голову:

-    Румыния, Румыния. О, Румыния, ты наша мать, - пафосно сказал он, - мать, которую мы потеряли, и вечно ищем. Но мы слепы, ибо она, наша мать, вот она, рядом, под боком. А мы тычемся то на Восток, то на Север, вместо того, чтобы обратиться к Западу, где нас с объятиями ждет наша мать, Румыния!

За столиками в кафе зааплодировали. Многие встали.

-    Для этих людей вы кумир? – поинтересовался немец Гюнтер. – Расскажите, мне интересно.
-    Эти, - обвел презрительным взглядом Дога кафе, - так, пустяки. Знаете, сливки это лучшее, что дает молоко. Так вот это – наши антисливки, простите уж за сравнение, наша накипь. Нечисть. Сброд завистливых, бездарных людей, которые выдают себя то за писателей, то за актеров, то за журналистов. Алкоголики, ублюдки, христопродавцы!
-    Ого…
-    Не удивляйтесь. Еще при царской России, когда Кишинев был обычным захудалым городишкой, местные газеты писали, что нет ничего хуже кишиневских кафе и их завсегдатаев.
-    Это правда?
-    Истинная правда, говорю я вам. Интеллигенции здесь нет. Есть или ничтожества с территории России, пьяницы, проходимцы. Безвредные ничтожества, такие, как, например, Биешу. И стоящие, но заблуждающиеся, такие, как наш писатель Друцэ, например.
-    Вы не любите приезжих.
-    Оккупанты - пришельцы, местные предатели – выродки. Ненавижу. Но и местные хороши. Знаете, я, как это ни горько, скоро отсюда уеду. Талантливому человеку нечего делать в Молдавии. Вот, например, я. Композитор, признанный в мире. Мои мелодии звучали с фильмах, которые смотрел весь Союз. И что? Жалкий преподаватель консерватории. Тридцать долларов в месяц. Нас, интеллигенцию, обманули. Президент использовал нас, нашу энергию, нашу ненависть к Советам, чтобы отколоть республику от Союза и сделать ее независимой. А потом плюнул на нас. Кто сейчас всем заправляет? Президентские родственники, верные собаки. Наверняка, среди них и Иванов полно.  
-    А кого больше не любите: приезжих, или тех, кто сидит в этом кафе?
-    И тех, и этих. Думаете, они уважают меня за то, что я, уроженец этой страны, величайший композитор Молдавии, прославил их Родину? Как бы не так. Сейчас они мне аплодировали, а когда мы расплатимся, встанем и уйдем, будут плевать мне в спину. И вам достанется.
-    Это почему? – удивился немец.

Дога горестно вздохнул, и закурил. Потом выдохнул вместе с дымом:

-    Здесь никто ни о ком слова доброго не скажет.

Немец засмеялся.

-    Нет, правда, - объяснял Дога, -  Истинная беда этой страны в том, что здесь у всех вместо языка – змеиное жало. Постоянно говорят друг о друге гадости, постоянно очерняют друг друга. Даже без корысти. Просто так, представляете?!
-    У вас, - улыбнулся немец, - тоже пока не нашлось добрых слов ни для кого из вашей среды.
-    Ну, - почему же, - растерялся Дога, - у нас есть, конечно, хорошие, я бы даже сказал, э-э-э, замечательные люди. Настоящие профессионалы, таланты от Бога, истинные украшения земли молдавской.
-    Кто? – оживился журналист.
-    Ну, я, например.

Официантка принесла композитору и его собеседнику заказ. Дога подул на мититеи (молдавское национальное блюдо – прим. авт.), и накинулся на еду. К сожалению, часто есть мясное ему не позволяла зарплата.

-    Отличная кухня! – восторженно сказал немец. – Просто восхитительная!
-    А, - заворчал Дога, едва не подавившийся слишком большим куском мититея, - то ли дело в Румынии…
-     Бросьте, - неожиданно не согласился немец, - я был в Румынии, и ел там блюдо наподобие этого. Так вот, румынские мититеи меньше, чем молдавские, раз в пять. Крошечные такие колбаски, чтобы наесться, нужно десятков пять съесть, не меньше.
-    Ну и что? – спросил Дога, уминая свою порцию. – Это же культура, Европа, умеренность. А мы, с нашими безразмерными порциями, варвары. Проклятые русские. Они задержали наше развитие лет на триста!
-    Вы собираетесь в Румынию?
-    А, - махнул рукой Дога, - это все слова, про отъезд. Кому мы там, в Румынии, нужны? Мы и здесь-то никому не нужны…

Немец аккуратно подчищал с тарелки зеленый горошек, весело и с пониманием поглядывая на композитора.  

-    Спасибо за беседу, - он оплатил счет, и положил на стол конверт, - и за то, что два дня показывали город. Вот вознаграждение.

Дога неуклюже взял двести марок, попрощался с иностранцем, и побрел домой. Там, в полупустой квартире, собирала чемоданы жена, - Анна Дога, в девичестве Федотова, уроженка Рязанской области. Композитор ласково похлопал женщину по необъятному заду, и привлек к себе.

-    Я денег принес, - поцеловал он Анну в лоб, - как раз кстати немец этот подвернулся.  
-    Хорошо, - жена часто мигала, видно было, жалела оставляемой квартиры, - не пропадем.

Дога, не разуваясь, прошел на кухню. Проклятые ублюдки! Ненавижу. Всюду мразь, завистники, и сволочи. Бегу с родины, как крыса. Господи, Господи, неужели им здесь великий композитор не нужен? Бедность, всюду бедность, нищета даже. Бежать. Бежать, пока не поздно. Иначе, как Миша Волонтир кончишь. Будулай, цыган Советского Союза, красавец, а где он сейчас? В Бельцах, в третьесортном районном театре играет. Один спектакль в два месяца. Полуслепой, денег на лечение нет.  А ведь когда-то был крепкий мужик. Юморной. Дога, усмехнувшись, вспомнил, как они с Волонтиром стояли на митинге националистов в Латвии (их туда пригласили, как молдавских коллег), и Миша Волонтир сказал:

-    Извините, что обращаюсь к вам на языке оккупантов!  

Ну, еще бы: румынского латвийцы не знали, а они с Мишей – латвийского. Давно это было. Союз падал. Кураж был. Сил было, будто на сто лет вперед. А сейчас вот… Плохо, плохо все кончилось. И не то, чтобы зря от русских ушли. Правильно сделали, что ушли, просто потом все неправильно сделали.

Дога потрогал кусок отклеившихся обоев, а потом тихо, - и потому очень страшно, - заплакал. Жена вошла в кухню, погладила голову Евгению, а потом вышла. Все равно, помочь она ничем не могла. Хорошо, хоть она есть. Конечно, румынский ей пришлось выучить: если б не выучила, Дога бы развод дал, сам так журналистам говорил. Еще, конечно, когда журналисты им интересовались: как же, 90-е годы, либерализм, мнение знаменитого советского композитора, мы не молдаване, мы румыны, а вы, Иваны, поезжайте… Конечно. Тогда мы были кумиры, тогда все хотели нас послушать. А когда нами попользовались, то потом выбросили на помойку. И кто пользуется плодами независимости? Те, кто невесть где отсиживался. В то время, когда он, Дога, с Мишей и настоящими молдавскими интеллигентами на баррикадах говорили правду о проклятых Иванах и ублюдочных советах. Дога выплакался, и пошел в ванную, умыться.

На следующий день Дога с женой уехали жить в Москву.

КОНЕЦ