В ванной я умылся, блеванул, как обычно, в раковину, - в своем стремлении хорошо прочистить не только зубы, но и щеки, и горло я захожу поистине чересчур далеко, - и побрился. И только потом заметил записку.

«С тобой невозможно жить. Ты психопат, придурок: тебе везде враги мерещатся, да тебе надо лечиться! Только пишешь и пьешь, пьешь и пишешь. Пошел ты в задницу! Плед – в стиральной машинке. Найди меня, если сможешь, волхв».

Обижаться не стоило. Я и в самом деле только пил, да писал. Нервы были на пределе. Но, без сомнения, в этом было мое предназначение – писать книги. Иначе Бог не расчищал бы пространство вокруг, - оставляя меня в полном и невообразимо прекрасном и гордом одиночестве, - так рьяно. Я был Мидас, которому не позволялось ничего, кроме книг. Стоило мне прикоснуться к женщине, как она цепенела в золоте. Мои домашние животные умирали, мои любовницы сходили с ума, мои друзья предавали, мои нательный крест прожигал кожу, мои глаза ненавидели друг друга. Бог хотел, чтобы я был один и писал книги.

И я это знал.

Конечно, в машинке ничего не было. «Волхва» Фаулза в доме тоже не было. Стоит мне обзавестись хорошей книгой, как ее немедленно стащит очередная любовница.  

Я бросил бумажку в унитаз, и смыл.

ХХХХ

- А первым… первым был… Иисус Христос!

Тетка так хитро подмигивает мне, будто открыла сакральное знание человечества. Не будь она прилично одета, я бы вышвырнул ее вон. Но с упаковкой у нее все в порядке: строгая юбка, новые туфли и пиджак. Да еще молодая помощница. Если бы не этот нездоровый блеск в глазах… Дамы - проповедницы сетевого маркетинга, забредшие рано поутру в редакцию, чтобы поведать мне о преимуществах "их бизнеса" (слово это в Молдавии произносится трепетно и с придыханием, как в Древней Иудее - одно из имен бога). Система мне ясна. Стало быть, Иисус Христос, засранец этакий, был, по их версии, основоположником сетевого маркетинга. Он нашел себе двенадцать подчиненных, те - по сто-двести учеников, и… пошло-поехало. Правда, Иисус не заставлял учеников скидываться ему по пятьсот долларов, - резонно возражаю я, но тут в беседу вступает помощница. Молоденькая стерва, истинная сука эпохи яппи, реликт обогащения, проститутка карьеры, Мессалина преуспевания, Астарта узаконенного б…ства:

- Вы что, не любите деньги?! Вы что, не хотите, чтобы их у вас стало еще больше?!

Оболваненные теорией сатанизма (то есть, сетевого маркетинга) шлюхи, - и та, что моложе, и та, то постарше, - даже не понимают, что их бред относительно Иисуса, вычитанный в идиотском "учебнике для сетевиков" (который они и намереваются мне продать) не так уж далек от Истины. Все-таки Иисус продавал, - спасение, - и платили вы за него послушанием. Впрочем, человек  сугубо прагматичный за спасение (товар абстрактный) платить не станет. Нет гарантий. В этом все дело. Гарантии. Дайте им гарантии спасения, убедительные, и поверят все, даже самые злостные атеисты. В этом все дело, а не в безбожии.

Я сказал им, что не люблю деньги, и не хочу, чтобы их у меня становилось больше, но проповедницы, совершенно верно усомнившись в искренности моих слов, не отступали. Они хотели продать мне акульи хрящи, яйца волосатого носорога, член дельфина, вымоченный в струе азиатского бобра (это панацея от рака!), чудо таблетки, учебники, они хотели, чтобы я бросил все, и пошел за ними в страну Равных Возможностей и Бесконечного Обогащения. Насчет панацеи от рака вы несколько погорячились - издевался я над ними. О нет, нет, - горячо убеждали они меня, - это и есть панацея от рака, просто медики скрывают это от народов мира, чтобы по-прежнему зарабатывать бешеные деньги (мне показалось, что они произнесли это с завистью) на мучениях раковых больных. Ах, эти медики! Ну и стервецы же! А молоденькая стерва все злилась и злилась, глядя на меня. Предложив им присесть, попить чаю и покинуть кабинет, я думал, что неплохо бы открыть Агентство Сетевого Маркетинга Размножения. Я сплю с рыжеволосой - молоденькой, та приводит еще пять-шесть добровольных помощниц, те приводят по десять - пятнадцать каждая, и… Перспективы впечатляли, но денег на учебник этих дур у меня, как назло, не было. Черт , он стоил дороже трех томов Монтеня, этот учебник! Но я бы непременно его купил, лишь бы от меня отстали. А неплохая идея! Я стал бы своеобразным Фаллическим Христом (думаю, изначально христианство это и подразумевало) и повелевал своим ученицам выбрасывать рождающихся мальчиков в пропасть. Так мы протянем лет сорок, а потом я умру, и обезумевшие сучки мира перебьют друг друга к такой-то матери, потому что им необходимо оплодотворение, или, по крайней мере, предшествующий ему процесс.

Так и не добившись от меня вступления в Орден Продавцов Человеческих Душ, стервы, шипя и извиваясь, выползают из помещения. Я с сожалением смотрю вслед рыженькой молодухе. Интересно, проводит ли она "на удачу" по утрам себе между ягодиц кредитной карточкой? Или "Американ Экспресс"? И если да, то пахнет ли ее телом эта карточка, ее свежайшей сатанинской плотью, а? В Кишиневе - десять часов утра. По коридору пошли уборщицы с тяжелыми водяными пылесосами. Одна из них с руганью гремит чем-то (интересно, чем?) в туалете: как обычно, завхоз нагадил и не смыл за собой. Это его маленькое, но очень неприятное для всех нас хобби.

ХХХХ

-    Так клево пойти в ночной клуб и поиграть в бильярд!

Я брезгливо поморщился, и отставил кий в сторону. В подвале было так душно, что наши рубашки можно было сушить, и добывать из них соль. Играл я с каким-то малознакомым кишиневским рокером, который, как это у них к тридцати годам бывает, понял, наконец, в чем его карма. И стал работать официантом в том же клубе, где лабал лет семь по вечерам свое гребанное, никому не нужное андерграунд-искусство. Подумав об этом, я разъярился.

-    Ты лет десять, - сказал я, - лабал здесь свое гребанное, никому не нужное андерграунд-искусство, а сейчас, наконец, стал тем, кто ты всегда был. Приносишь мне пива.
-    Лоринков, - он, как и все, кто облажался, был философом, - не стоит злословить над…
-    Не рой другому яму, - стал дразнить его я, - иначе сам в нее попадешь, не желай другому того, чего не пожелаешь себе, будь таким, какой ты есть, не смейся над тем, что может ждать тебя, ну?! Каким еще словесным говном ты меня собирался накормить?

Он пошел за пивом. Изредка в комнату заглядывали нечесаные хиппушки, от которых меня блевать тянуло. Всем им было лет семнадцать на вид. Новое поколение неудачников, которое, вместо того, чтобы принять свое поражение сразу и смириться, лет десять пытаются что-то делать. Корчатся. Пыжатся. И, в результате, идут за пивом для меня. Почему бы им не сделать это сразу? Никогда не понимал. Я, в отличие от них, держался. И вовсе не потому, что я хорош, талантлив, или чертовски трудолюбив.  

Разумеется, я хорош, талантлив и чертовски трудолюбив.

Но к понятию «держаться на плаву» это не имеет никакого отношения. Я мог бы родиться с гением Толстого, работать по двадцать часов в сутки, и самосовершенствоваться как Микеланджело. И жить в говне. Потому что главное – это везение.

Шарль де Костер приносил бы мне пиво, живи он в Кишиневе. А ведь он был талантлив. Как я.  Но парню просто не везло. Мне, в отличие от него, - и сотен, тысяч и полчищ, - везло. Не на все сто процентов – это тоже очень опасно, - но как раз настолько, насколько человеку везение в жизни нужно. Изредка я то премию какую-нибудь получал, то книгу издавал. Из-за этого я даже перестал бояться безденежья. Знал, - даже если деньги вдруг кончатся, что-то там, в огромном будильнике судьбы, хрустнет, звякнет, и мне снова, как это уже бывало, позвонят из издательства, и дадут денег. Из-за этого я даже работать перестал.

Я стал бессовестной приживалкой у  самого себя.      
            
Сидел на своем горбу. Был иждивенцем себя. Нахлебником Лоринкова. Бессовестно объедал его, - главным образом, - оппивал,  и не испытывал за это никакой благодарности. Неблагодарный мудак, вот, кто я был.

Сорин, - а несчастного мудака, который был рок-музыкантом, звали Сорин, - принес мне пива. Разумеется, делиться я не стал. Этот придурок сам мог заказать себе выпивки. Но почему-то  обслуживающий персонал, обслуживая (а чем ему еще, мать вашу, заниматься?) знакомых, всегда рассчитывает на даровую выпивку. Пласт иждивенцев и альфонсов. Как я. Но я-то, чтоб их, хотя бы паразитировал на самом себе!

-    Надо отдать вам должное, -  я прихлебывал пиво, и добрел с каждой минутой, - не все вы полные неудачники. Процентов пять местных музыкантов – как правило, дети местных «шишек». Лет в двадцать они типа бунтуют, и играют в рокеров, а к двадцати пяти становятся тем, кто они есть: вонючими буржуазными нацистами, закостенелыми в своем примитивном, пещерном национализме.
-    Ты просто, - обиделся, и главным образом из-за пива, Сорин, -                      русский, вот тебе и обидно.
-    Я, коллега, - пиво кончилось, и я стал курить, чтобы хоть чем-то забить привкус тлена, поселившийся во мне навсегда, - не русский. Я такой же муль, как и вы, просто с доставшейся по счастливой случайности белорусской фамилией. И, слава богу! Муль с мулевской фамилией – я бы этого не перенес.
-    Ты опять, - рассмеялся Сорин, - нажрался.
-    То-то и оно, - я расплатился, и взял куртку,  - хочешь совет?
-    Какой?
-     Хочешь, чтобы твой сын никогда не повторял твоих ошибок?
-    Ну?..
-    Заставь его, - сказал, выходя, я, - работать с двенадцати лет.

Сорин беззлобно выругался и побрел в помещение для танцев, высматривать новых клиентов. Вслед ему, на край стола, натекли, наконец, остатки пива. Я постоял у входа еще немного. И сделал поразительное открытие. Хиппушек, - если смотреть поверх них, а все они, как одна, метр пятьдесят, - вполне можно не замечать. Я мысленно расцеловал каждую из них в макушку, и вышел. Мне никто не поглядел вслед.

Они могли бы быть и повежливее.

КОНЕЦ

(с) Из цикла «Женщины»