-    На меня можно положиться!

Я подмигнул Тоне, и галантно дал ей руку. Это уже значительно позже забавной истории с Аней, - много лет прошло, и груди Тони, хоть так же хороши, уже чуть-чуть опустились. Чуть-чуть. Это «чуть-чуть» в женщине может определить только человек, который спит с ней лет пять, не меньше. Мы заперлись в кабинете, - я выбил ключи у знакомых мольбами, - и Тоня никак не хочет мне дать. Она уже к тому времени поехала с катушек. Она уже прошла курс лечения, и второй – не за горами. И, как и все сумасшедшие, потеряла интерес к сексу.

-    Это пустая трата энергии, - говорит она, полулежа в кресле напротив меня, - бессмысленная…

Вдобавок ко всему ей негде ночевать. Из квартиры, которую она снимала, ее выгнали, работы у нее нет, а из дома родителей она сбежала. Те всего лишь хотели вызвать врачей, а Тоня психанула и стала резать себе руки оконным стеклом. Конечно, перед этим она его разбила. Попробуйте-ка порезать руки неразбитым оконным стеклом…

Мне хочется плакать. Роскошное тело убивает себя из-за какого-то сдвига в мозгу, из-за какой-то ерунды в подкорке. Может, ей не хватило витаминов? Из-за чего еще там люди сходят с ума? Тем не менее, я проявил настойчивость, разумеется, из-за ее роскошного тела. Ну, и, конечно, по еще одной причине, о которой я бы хотел стыдливо умолчать, да не могу. Наверное, я все-таки немного ее любил.

Она смеется, долго вырывается, мы запутываемся в ее шмотках, - удивительно, но она, когда сошла с  ума, стала напяливать на себя кучу вещей; юбку, и брюки одновременно, например, - но постепенно ее задница оголяется.

-    Лоринков, - протяжно и ненатурально кокетливо стонет она, когда я уже взбиваю белую слизь ее пизды своим хуем; слизи много, она желтая, как крем, и по особенному пахнет, - ты сатир… Зачем ты будишь во мне воспоминания тела об Этом…
-    О ебле? – уточняю я, и она хихикает.

Слава богам, тело и вправду всегда умнее мозгов. Через полчаса  ебли, -  ее выделения на моем члене уже легкие и взбитые, как сливки, а не масляно-тяжелые, как в начале, - она вспоминает о том, как это здорово, трахаться. И, широко распахнув глаза, смотрит прямо в мои, когда я, содрогаясь, заполняю ее своей слизью. И, конечно, перед этим она делает мне свой великолепный минет.

Никто лучше ее не сосал в этом городе, говорю я, и сажусь в круг воинов, грустно постукивая по щиту. Никто. Но разве помнит кто из вас, юнцы, об этом?.. Я кончал, кончал, кончал, а она смотрела на меня своими покорными коровьими глазами, и я безумно любил ее в тот момент. Кончал я в нее часто, но она ни разу не залетела.

Интересно, каким ацетоном она полоскала свое нутро?..

Если бы я знал, что это последняя наша поебка, - а она была последней, - то непременно бы трахнул ее еще раза два. Но всего не угадаешь, и, как обычно, я потерял к Тоне всякий интерес, как только вытащил из нее член. Оставалось решить еще одну проблему. Потихонечку сплавить ее куда-нибудь. Не мог же я вести домой              полусумасшедшую девку, без денег, и бредящую!

Задумчиво подмывшись в раковине, я глядел, как она одевается. Свет мы так и не включили. Я гадал, есть ли в мире такой пророк и провидец, который расскажет мне о том, как еще изогнется проклятая жизнь этого никчемного человека, до смерти мне надоевшего – меня. Все выходило удивительно невообразимо. Девственницы начала моего жизненного пути к его середине  принимали в свой зад  стержни коней, развратницы  кормили в монастырях сирот грудью, проститутки дарили возлюбленным благоуханные розы невинности   посреди совсем не растянутых половых губ. Наконец, к своему 23-летию я нарушил свое же табу, и начал трахать девиц младше себя. До тех пор я честно пробавлялся сверстницами и теми, кто постарше. Я даже попробовал молочный суп, и стал наступать на швы, соединяющие плитку на мостовой! Все в моей жизни встало с ног на голову.

Мы с Тоней вышли из здания, - там была куча офисов, кое-где горел свет;  я представил, как они, словно крысы, сидели у дверных щелей и прислушивались к стонам Тони, и у меня снова встал; увы, было уже поздно возвращаться, - и  пошли по  центральной улице города. Тоня снова начала уходить в себя.

-    О, давай заглянем к Джонику! – глаза у нее снова нездорово заблестели. – Клевый такой пацан! Клевый… Дизайнер.

Джоник оказался Егором. Он клеил картонные коробки, поэтому называл себя дизайнером. Процесс склейки происходил в цеху без туалета, с кучей рваных бумаг и запахом краски. Помимо Джоника, в цеху было еще пять-шесть придурков, которые курили «Дойну», гоготали, и были, без сомнения, халявщиками.

-    Есть деньги? – спросил один из них.
-    Нет, - грустно соврал я.

Потихоньку я составил план действий. Конечно, вести Тоню к себе нельзя. Слишком не в себе она, да и поебались мы уже сегодня. Просто так уйти она мне не даст, потому что ей негде ночевать. А женщина, которой негде ночевать и которую вы  отъебали, почему-то уверена, что это как-то взаимосвязано. Говоря проще, Тоня собиралась пойти ко мне. Это создавало неудобства. К тому же, кучу этих мудаков из цеха с картонными коробками, хотела, - как выяснилось в ходе непринужденного мычания, - где-то «оттянуться и попить пивка». Это в двенадцать-то ночи! И у меня дома! Вот суки! Естественно, я разозлился. Впрочем, нет. Разозлился?! Куда там! В ярость пришел! С чего это вдруг куча обоссанных  и оборсранных засранцев во главе с неопрятной городской сумасшедшей попрут ко мне домой на ночь глядя?!

-    Где тут у вас туалет? – спросил я.
-    Во дворе, - не отвлекаясь от набивания папиросы плохонькой травкой, ответил Джоник, - смотри, не поскользнись.

Я благословил судьбу, вышел, и, нырнув в дыру забора, быстро побежал вниз. Два квартала вниз, три – влево, еще один вниз, и потом уже можно было остановиться передохнуть. Потом я зашел в магазин «Фидеско».

Яркий свет, и куча жратвы и выпивки меня успокоили, как успокаивали всегда. Я почувствовал себя как Данте, сумевший смыться из ада. Где-то вдалеке были невменяемая Тоня и куча ее придурковатых знакомых, сигареты «Дойна», нищета и травка с картонными коробками. А тут – торт « Фиеста», мидии в соусе, хлеб из семи сортов злаков,  много пива и бутылка джина. Денег у меня было много, поэтому в магазине я пробыл долго. Все набирал и набирал.

Само собой, с моей стороны было бы правильно дать Тоне на дорогу леев двадцать хотя бы. Но я, если честно, поскаредничал. Мне всегда было грустно и неприятно давать кому-то деньги.  Брать – вот это совсем другое дело! А отдавать, нет. Видимо, это что-то глубоко психологичное. Что-то, связанное с какими-то детскими душевными травмами. Но разбираться с этим, честно говоря, у меня не было ни времени, ни желания. До рассвета оставалось шесть часов, и мне необходимо было напиться.

Дома я выпил три банки пива,  задернул окна шторами, и поставил ко входной двери стул. Необходимости в этом не было никакой. Дверь была двойная: одна железная, другая – из прочного дерева. С двумя замками и засовом. Но я все равно поставил стул. Сел на него, - лицом к двери, - и открыл джин. Пить нужно было до двух ночи. Тогда я проснусь не раньше восьми утра.  А если это случится  к пяти, - о, время серого вроде бы утра, но на самом деле, ужасающей обесцвеченной ночи, - я не выдержу и убью себя.

Не уснуть было нелегко, но я старался. К тому же, помогала мысль о том, что Тоня, несмотря на помешательство, помнит, где я живу, и может прийти. Нет, пускать я ее, конечно, не собирался, хоть на улице и было чересчур холодно. Зима. Просто я думал о том, как она, - возможно, вместе с кем-то из этих придурков, - будет стучать сначала в дверь, потом в окно, а я буду лежать на полу под батареей, и смеяться. Смеяться, закрыв рот рукой. Ведь под батареей, которая под самым окном, они меня не увидят. И в дом не залезут – на окнах     моих решетки. А на лепестках моих – шипы, раны множащие.

Я - роза,  ад источающая.

И поступал, без сомнения, как последний говнюк. Но мне, честно говоря, к этому было не привыкать. Все это не имело значения. Главное было: продержаться до двух ночи, чтобы вылакать как можно больше спиртного и как можно крепче уснуть. Чтобы проснуться не на рассвете. Только не на рассвете.

Просыпаться на рассвете, зная, что больше ты не уснешь ни на час, самое страшное, что может случиться. Ужас ночи, паника при виде черных крыльев вселенской птицы хаоса, страх темноты - все это ерунда и шизоидные комплексы ранних людей. Само собой, я говорю, как минимум, о кроманьонцах. Люди. Никто не понял, что настоящий ужас, настоящую смерть и панику несет с собой, - и сеет, как бык-осеменитель свою слизь, - белый день.

Худшее, что может случиться, случается днем.

КОНЕЦ

(с) Из цикла «Женщины»