Ночью ко мне приблизились огромные сиськи. Плавно колыхаясь, они мягкими складками ткани опустились мне на лицо. А, черт!

- Сиськи на Рождество, сиськи на Рождество:, - бормотал задумчивый бомж, собирая под моим балконом окурки.
Впрочем, не бормотал. Пел. Громко. Уже громко. Вот, значит, почему мне все это приснилось.

- Эй, срань господня, - тихонько позвал я его, выйдя на балкон.
- Что? - не поднимая головы, ворошил он палкой мусор у бака.
- Ты что, не можешь потише нести тут всякую хрень, а? Всякую хрень, да еще, - глянул я на часы, - мать твою, в четыре часа утра?! Ты вообще, кто такой, а?!
Признаться, я лукавил. Отчасти лукавил. Конечно, его имени, номера паспорта, имени первой жены, клички любимой собаки, года призыва в армию, дня первого сексуального опыта, срока погашения задолженности за свет, газ, воду, и другое говно, которое подают на по трубам в квартиры: в общем, всего этого дерьма я не знал.

Бомж был известен мне как толстый неопрятный мужик лет тридцати (боже ж ты мой, почти ровесник, почти) в спортивных штанах и вельветовом пиджаке. Чем-то он смахивал на Калягина, да, именно на Калягина. Иногда я встречал бомжа в центре, у книжных развалов. У этих, знаете ли мест, где группируются те, кому надо где-то провести полчаса до отправки автобуса, кого бросила жена, кто не может заснуть, и потому ищет книгу, и другие неудачники. По настоящему процветающего человека я у книжных развалов не видел. Наверное, там у них, на старых книгах, просто микробы какие-то. Бациллы неудачи. Поэтому после книжных развалов я всегда тщательно мою руки.

- Ой, - подняв голову, радостно осклабился бомж, - мужик, я видел тебя по телевизору!
- Тише, ты, - зашипел я, - тише, придурок. Ты что, хочешь, чтобы все эти слесари, инженеры, ученые, проститутки и разведенные мамаши, последнее, впрочем, одно и то же, знали, что я работаю на телевидении? Да они меня заебут просто, понимаешь, за-е-бут.
Я не лицемерил. Почему-то каждый, у кого потекла труба, или муж внезапно бросил, сосед запил, а может, кошка родила, считает это Мировой Проблемой первой Важности. И решить ее должен тот чувак, который работает на телевидении и живет в соседнем подъезде. Но мои опасения для бомжа были ничто.

- Здорово, здорово, - говорил он, тупо улыбаясь.
- На вот, - бросил я ему несколько сигарет, - и не шурши под окнами, а? Хватает с меня уже этих сраных дворников.
- Ладно, ладно, - закивал он.
- Ты что, блаженный?
- Нет, - бомж подумал, и с трудом отведя взгляд от меня, смущенно признался, - я Агасфер.
- Ну вот что, Агасфер, - разозлился я, - неделю назад в редакции сумасшедшая тетка в белом балахоне убеждала меня в том, что я - инопланетный принц. А еще две недели за того психопат по фамилии Беликов умолял меня построить железную дорогу из Кишинева к островам Маори. И, знаешь, я ее, пожалуй, построю. Ведь я инопланетный принц. Знаешь, почему? Ты-то ведь - Агасфер!
Бомж тонко, - о, я не ожидаю такого от асоциальных личностей типа меня или типа него подобного, - очень тонко улыбнулся и промолчал.

- Эй, Агасфер, - окликнул я его, когда он уже уходил, - слышь, Агасфер, ты когда-нибудь трахался? Трахался, а?
Минуты две он уходил, не отвечая, пока не поравнялся с самым дальним домом нашего квартала.

- В 34 году до рождества Христова, - крикнул он тогда.
Я выругался и пошел в ванную.

--------------------------------------------------------------------------------

Минут двадцать я обжигал тело в горячей ванной. Беспрестанно тошнило.

- Это все сигареты на завтрак, сигареты на завтра, - бормотал я, пока не понял, что становлюсь похожим на моего Агасфера.
Тогда я испугался и замолчал. Я часто боюсь сойти с ума, так часто, что, кажется, уже сошел.

Еще пятнадцать минут ушло на то, чтобы впихнуть себя в одежду. Я ненавижу одежду. Она отвечает взаимностью. Вместе мы - кошмарный дуэт. Правда, и без одежды я выгляжу не ахти.

Напоследок я взял томик японских стихов, и раскрыл наугад. Обычно я делаю это перед телками, после того, как мы перепихнемся. У меня есть даже специфический трюк: я слегка загнул уголок страницы со стихотворением про любовь.

\"В долгого пути
Конце
Нам улыбнулось блаженство\".

Это приводит многих из них в восторг. \"Судьба!\". Но сейчас телки не было, поэтому я не выебывался, и раскрыл действительно наугад.

\"Если сливу посадишь
А взрастет черствый бамбук
Как горько:\"

Что я мог сказать в ответ на эту чушь? Что я мог сказать?

- Гребаные садоводы!

--------------------------------------------------------------------------------

- Они здесь парад проводят?
Водитель, кажется, шутил. Я был в отчаянии. Последний месяц был для меня крайне неудачным: я почти не пил, мало писал, зато стал больше зарабатывать, почти встречался с приличной телкой, разговаривал о литературе и любви (нет чтобы просто писать и трахаться) и даже занимался любовью вместо того, чтобы трахаться! О, я был уже почти сломавшимся человеком. А тут еще водитель отпускает шутки. Это ему пошутить захотелось. Мы проезжали центральную площадь уездного городка. Вот он и пошутил. Ха-ха. Ха-ха.

В машине нестерпимо воняло.

- Брат, - спросил я его, - что ты знаешь о воде?
- Не понял?
- О воде. Аш два о. Жидкость. При низких температурах замерзает. Что ты знаешь о воде, брат?
- Вода как вода. Мокрая.
- Да что ты говоришь?
- Ну да, -недоумевал он, - мокрая же.
- Ньютон, а почему она мокрая?
- Кто?
- Неважно. Почему вода мокрая, а не сухая, как ты, там, или я?
- Почем я знаю?!
- Сказать?
Вид у меня и впрямь был таинственный. Он наклонился поближе, и я чуть не сдох от вони.

- Вода мокрая, а не сухая, как мы, для того, чтобы мы смывали этой мокрой водой грязь: Впрочем, ты бьешь рекорды, потому что твоя грязь смешалась с потом, и из этого питательного бульона скоро начнут возникать новые формы жизни.
Шутка не удалась. Кажется, мы поравнялись.

- Что?
- Я имею в виду, кретин, - заорал я, что ты должен мыться, мыться, и почаще мыться!!!
- Что?

--------------------------------------------------------------------------------

- Значит-ца, в эту яму она его и сбросила, - пояснил ветеринар.
Он тоже вонял. Почему-то в деревне все воняют козьим молоком. И почему-то у них нет асфальта. В общем, много грязи и все воняет. И еще яма воняла, яма с дерьмом, в которую деревенская сука бросила своего попиленного на куски мужа. Да, совсем забыл: она же его и попилила. Какой там форд, какая там механизация! Это - подлинный период натурального хозяйства. Сами выращиваем, сами убираем, сами печем. Ну, еще и сами долбим мужа топором, сами же и прячем.

Впрочем, мне не было жаль его. Ничуть. Скорей я жалел убийцу. Эту ничуть не ароматную деревенскую манду, - женщины в деревнях особо нестерпимо пахнут.

У нее не было выбора - в этом все дело. Их ебут с двенадцати лет отцы и отчимы, их выдают замуж в пятнадцать лет за двоюродных братьев, их ебут к тридцати годам собственные сыновья: вот они и звереют.

- Подойдите к яме, - попросил я ветеринара.
Я был близок к истерике, грязь до щиколотки, унылый петух, даже не глядевший на кур, вонючий ветеринар, яма с говном, в которой еще плавал окровавленный мешок, да еще и прочная половая связь дома, все это приводило меня в отчаяние.

Он подошел и указал на яму рукой. Я взялся за фотоаппарат.

- Сейчас вылетит птичка.
- Правда? - спросил он, и уткнулся носом чуть ли не говно.
- Да нет, не оттуда, - я был терпелив, - птичка вылетит не из ямы. Из фотоаппарата.
- Эх, - ухмыльнулся он, - подшучиваете над сельчанами? Как же птичка сможет поместиться в фотоаппарате?
- Как же, по-твоему, он сможет поместиться в куче говна?!

--------------------------------------------------------------------------------

- Почему вы не пишете?
- Что?! А чем я, мать твою, по-твоему, всю жизнь занимаюсь?!
Он, кажется, не был в курсе. Мало кто из знакомых мог позволить себе такой вопрос. Но этот, - в черном костюме, с серебряным браслетом, серебряными часами, серебряной цепочкой (блядь, да ты воплощение Селены, хотел я сказать ему), позволил. Одним словом - рекламодатель.

- Почему вы не пишете книги?
- Пошел на хуй.
- А-ха-ха, - текст про сраный чай, которым он торговал со своих складов, был утвержден, и, видимо, я мог позволить себе пооригинальничать.
По крайней мере, так он считал.

- А-ха-ха, нет, право, я серьезно.
- Серьезно, мудила, я их пишу.
- О, нет, я вот о чем: почему вы все это не бросите? Пишите книги, книги! Читал вашу статью:про:ну,:труп в дерьме: зачем это вам?
- Я жру это дерьмо мужик. Потом отрыгиваю, и его жрешь ты.
- Простите?
- Ну, я деньги получил за это дерьмо. И куплю на них вкусной еды. Как я люблю. А ты употребил это дерьмо уже после меня. Ты же читал это дважды обработанное дерьмо? А на эти деньги я, большую часть жизни, свободен. Это дерьмо дает мне свободу, понимаешь? Пьянящую вонь свободы! Свободы от всего, и даже от таких козлов, как ты.
На следующий день, чтобы забить освободившееся от рекламы чая место, меня послали на юг, в деревню.

- Что там? Что там случилось? - спросил я редактора.
Я тосковал: мой день, оказывается, был расписан почасово. \"А вечером мы пойдем в кино. А с утра я зайду к тебе. А завтра\". А, дерьмо!

- Так что же там случилось? - повторил я.
Редактор с сожалением закрыл сайт порнорассказов и ответил:

- Муж трахнул корову, насмерть забодавшую жену.

--------------------------------------------------------------------------------

- Мать вашу, мать вашу:
Я снова бормотал. Я вновь был похож на Агасфера. Но это меня мало волновало. Он оказался толковым мужиком, этот Агасфер. Он был не дурак. Он освободился от всего. Даже от дерьма, которое может дать вам свободу от всего. Кроме дерьма, конечно.

Я закончил письмо, и оделся. Я бросал ее, я снова смывался, я начинал пить, я не знал, что буду делать через час, - вполне возможно, валяться под забором, но это уже уединение, как ни крути, - я снова пел для себя, о себе, и исключительно про себя. Меня освободили от поездок в деревни. Меня освободили от рекламы чая. Меня освободили.

Компьютер убил новый текст, который я тайком набирал три месяца, - он тоже меня освободил. Я чувствовал себя гриновским доктором из Гаваны, доктором, которому враги разгромили лабораторию с микробами, которых он растил лет тридцать. Он потерял все. И я тоже. Но это же так приятно! Идиот он, этот Грин.

Мне было очень хорошо. Я был не тяжелее ветра. Я присел на стульчак и пересчитал деньги. Их было много. Очень. Настолько много, что я, наконец, расслабился и избавился от мучавшего меня запора. Чуть позже я избавился от мучавших меня долгов. Деньги оставались. Это стоило отметить.

Я вышел в город и пошел, куда глаза глядят. На востоке пел огненный петух, с запада наступали ряды женщин-истуканов. Где-то над полом пролетел истребитель. В чьих-то мозгах взорвались баллоны с красителем. На заборах вместо граффити повисло женское белье. По нему стекали струи. Пьяный Гефест ковал мне жестяное сердце. В небе трахались ласточки. Агасфер присел на корточки и стал рассматривать пирамиды.

Мир обрел привычную зыбкость. По крайней мере, он не пах козьим молоком. Да и под ногами у меня снова был асфальт.

КОНЕЦ