Он лежал на прилавке. И был почти не виден из-за креста. Масса, в этом все дело. Когда я был худым заморышем, меня тоже мало кто видел. Можно сказать, моя тень меня заслоняла. И только когда я потолстел, меня стали замечать, уважать и бояться. Этому заморышу, на кресте, ничего подобного не светило. Маленький, худенький, ребристый. Одним словом, Спаситель.

Я задумался об этом и едва не пропустил тот момент, когда он мне начал подмигивать. И если б я не опустился лбом на прекрасно-ледяное стекло этой витрины, момент бы я пропустил. А если б я вчера не напился так, что сегодня мне хотелось прижаться лбом к чему угодно, лишь бы холодному, я бы пропустил все на свете. Так что и этим чудесным приключением в своей жизни я обязан алкоголю.

Он мне подмигнул. И что-то сказал.

- Эй, ты что, разговариваешь? - удивился я.

Голова все равно болела. Так что ни хуя это было не чудо. Но маленький серебряный Христос на массивном крестике действительно хотел мне что-то сказать. Это было видно.

- Что?! Говори погромче, черт бы тебя побрал! Здесь же стекло! - шепнул я.

Он, видимо, понял и поднатужился.

- Мужик! Мужик, вытащи меня отсюда, черт бы тебя побрал! - различил я хриплый голос.

Было похоже, будто жужжала хриплая муха.

- Ты разговариваешь, - удивился я.

- Какого хрена ты этому удивляешься, если просил меня говорить погромче, - зашипел он.

На нас начали коситься продавщицы.

- Какого хрена я должен тебя вытаскивать?

- У тебя горе, мужик, большое горе. Как ты думаешь, мать твою, отчего у тебя большое горе?

- Какое горе?!

- Прекрати придуриваться, - заорал он так, что стекло тихонько задребезжало.

Я понял, что придуриваться бессмысленно: у меня действительно было горе, такое горе, что я никому о нем не рассказывал. Моя жизнь потеряла всякий смысл, вот в чем оно состояло, но как бы оно не было, это было мое персональное горе, и я не понимал, почему я должен вытаскивать из этого ювелирного магазина этого маленького говорящего Христа.

- Вытаскивай меня, давай! На то меня и носят, чтобы горя не было. Давай! - умолял он.

- Эй, послушайте, - в наш разговор вмешалась продавщица, - вы что, разговариваете?!

- Да, мать вашу, - у меня кружилась голова, - и это ли неудивительно?!

- Да плевать мне на все удивительное, - завизжала сучка, - разговаривай с чем и с кем хочешь, только убери свой жирный лоб от чистой витрины!

Я так и сделал.

ХХХХХХХХХХХХХ

- Мужик, а, мужик, - канючил Спаситель, висевший на моей шее на цепочке, - встань к солнышку, а?

Блядь, я заплатил за него и за цепочку двести леев, и до сих пор не понимал, зачем я это сделал. Мой Христос оказался нудной гадиной, и за час достал меня до самых печенок. Я купил мороженное и дал ему немного полежать в нем, выходил то на солнце (мужик, меня сбацали на этой сраной фабрике семь лет назад, ты что, не понимаешь, что я хочу солнца?!), то в тень, подходил к киоскам, чтобы он мог полюбоваться обложками с голыми жопами, подходил к музыкальным магазинам, чтобы он мог насладиться последним альбомом \"Роллингов\"…

- Ты глянь, какая клевая жопа, а, мужик! - радостно заорал он и показал мне на нее пальчиком.

Жопа и в самом деле была клевая.

- Послушай, - спросил я, - как это у тебя получилось?

- Что? - враждебно глянул он на меня.

- Ну, этот фокус. С пальцем. Ты же распят. Или я пропустил что-то интересное?

- Мужик, - скривил он губы, - меня сделали семь лет назад. Отлили меня на этой сраной ювелирной фабрике. Семь лет назад. Не считая того, что распяли меня две тысячи два года семьдесят три дня назад. Интересно, ты бы не заебался все это время ощущать по гвоздю в ладонях?

Я подумал, и решил, что он прав.

- Так ты можешь слезать оттуда?

- Как бы не так, - погрустнел он. - Как бы не так. Этот ебаный памперс, ну, который выдают за набедренную повязку, он держит меня намертво. Нет, кое-что я оттуда могу вытащить, ха-ха, но за талию я прикреплен намертво.

Наступил вечер. Я пошел к дому.

- Эй, - обеспокоено завертелся он на моей груди, - эй, ты куда?

- Домой. Спать.

- Ты что, не хряпнешь пива?

- Это меня губит, мужик.

- Да какой, на хрен, губит?! Хряпни пива, мужик. Две бутылочки. Тебе не повредит. Обещаю!

- Одну бутылку.

- Ну и ладненько.

Налив пива в бокал, я заметил, что он вылез из под майки и начал дышать испарением. Ну, и хрен с ним. У меня оказался беспокойный Христос.

Ложась спать, я подумал, что прикуплю себе другую цепочку. Эта была слишком коротка. Ночью она закрутилась вокруг шеи и давила. Мне трудно было дышать.

ХХХХХХХХХХХХХХ

Утром я понял, что задыхаюсь. Тут до меня дошло. Блядь, я не верил себе, но, стараясь не шевелиться, приоткрыл глаз и глянул вниз. Так и есть! Этот пидар сидел перевернул крест, сел на него, и, упираясь своими микроскопическими ножками, перекручивал на моей шее цепочку.

- Ах ты сука!!! Сука ты этакая!!!! Да ты меня душишь, - заорал я.

Он моментально прикинулся обычным серебряным Христом на крестике. Серебряным, неодушевленным и неподвижным.

- Ах ты сука! Сука!!!

Я побежал в ванную и стал торопливо расстегивать цепочку. Как бы не так…. Я опустился на пол. Сердце колотилось. Только что я понял, как я попал. Меня трясло.

- Ладно, - сказал я, - успокаивая прежде всего себя, - ладно. Сейчас. Сейчас…..

Я заметался по квартире.

- А! Вот оно что!

Тут я поднял крестик к глазам и плюнул в его бесстыжую рожу.

- Глянь, глянь, сука! Видишь этот колпачок от градусника?! От детского градусника! Сидеть тебе там! И не делай вид, мразь, что ты не живой. Ты - живой, и душил меня утром. Меня! Который тебя вытащил из этого ебаного магазина!

Он все еще притворялся. Только когда я сунул его в колпачок, закрыл, и обмотал для верности бинтом, он заскулил и заскребся изнутри.

ХХХХХХХХХХХХХХХХ

- Что это у тебя на груди? - спросила меня подружка, - ты же не носил крестиков.

- А это не крестик, - засмущался я. - Это гильза. Гильза от патрона, который вырезали из моего тела хирурги. Это меня четыре года назад ранило. В командировке.

- Ой, - прижалась она плотнее, - расскажи, а?!

- В следующий раз. Я не люблю вспоминать об этом. Я и на гильзу-то смотреть не люблю. Поэтому обмотал ее тряпкой.

- У тебя такая профессия…

- Да, - гордо сказал я, - да. Что надо. Кровь. Кровь и насилие. Игра со смертью. Я тореадор. Рано или поздно смерть, подкинет меня, как бык тореадора на полотнах Гойи, и подкинет на рога. Я знаю об этом. Но я все равно на арене…

- Милый…

Я уже расстегнул ей шорты, и теребил между ног. Мне было хорошо. Очень.

- Блядь!!!

- Что случилось?!

Маленький паршивец сумел раздвинуть половинки колпачка, чуть-чуть размотал тряпку, и выдернул из моей груди волос.

- Я сейчас.

- Все в порядке?

- Да. Просто рана вдруг разболелась.

- А где она у тебя?

Я продемонстрировал ей шрам на боку. Этот след от гвоздя, на который я напоролся в детстве, упав с велосипеда, неизменно меня выручал. Если бы я придумал единственную версию его появления, и не пиздел об этом каждый раз по-новому, я бы и сам поверил, что шрам - благородного происхождения.

- Ты чего, козел? - зашипел я на Христа в ванной.

Он выглядел вполне мирно.

- Мужик, я чего хочу сказать… Ты извини, я погорячился с утра. У меня характер скверный. Но ты сам пойми - отлили на этом ебаном ювелирном заводе, бросили в коробки с товаром, и пять лет я пылился там, понимаешь, пылился…Как тут не озлобиться, а, мужик?

Он начинал канючить.

- Ну и что?

- Мужик, я же понимаю, что ты сейчас делать будешь. Мужик, нет проблем!

- Ах, блядь, спасибо!

- Нет, нет, мужик, ты не нервничай, чего ты такой нервный. Делай что хочешь, только сними с меня этот колпачок херов.

- Да?!! И чтобы ты, сука, меня придушил?

- Мужик, ну я ж извинился. Ну, чего ты, мужик?!

Я выбросил за стиральную машинку колпачок и тряпку.

- Эге-гей, хе-хе, - закрутился мудак на своем кресте, - давай! Давай, мужик! Вдуй ей!

- Ты чего, - зашипел я, - чего орешь?! Заткнись! Не то…

- Ладно, ладно, - захныкал он, - я могила!

- Еще раз скажешь это \"вдуй\", замотаю в изоленту! Я люблю ее, понял?!

- Да ладно тебе, мужик! Что ты мне прогоняешь?! Ты ж не меня трахать собираешься?

Блядь, он снова оказался прав. Я прекратил ему прогонять, и вышел в комнату.

ХХХХХХХХХХХХХХХХХХ

- Ух, ух! Уу-у-у-у-у-у-ххххххххх!!!!

Это было ужасно. Каждый раз, когда я двигал вперед, мудилка на цепочке залетал ей между грудей. Каждый раз. Блядь. Я отстранил назад корпус и попробовал еще раз. Так и есть. Крестик полетел вперед, как раз между грудей, и мудила с оглушительным для меня воплем залетел ей между грудей. Он ее туда трахал.

- В чем дело?

- Ты ничего не слышишь? - осторожно спросил я.

- Какой ты странный… Нет, ничего.

- Точно?

- Да нет же, боже мой! Давай, давай, продолжай! Давай!

Это было нечестно с его стороны. Но мы снова начали. Я, она, и Христос. Хрень!

Я изловчился и закусил цепочку зубами. Теперь он висел где-то между нами. Так было минут десять. Я вновь перестал себя контролировать, и мудак на кресте, едва не выпав из своего памперса, который набедренная повязка, сумел дотянуться до ее шеи и с наслаждением ее облизывал. Я мотнул головой, и он залетел мне на затылок. Тогда он заскулил и стал молотить меня кулачками в затылок. Но я стерпел, и двигался аккуратно и медленно. Очень медленно. На меня можно было ведро воды поставить, и я ни капли не пролил. Нельзя было, чтобы крестик упал с затылка, повис на цепочке и этот мудак снова начал мне мешать. Как он ни старался, но так и остался на затылке до самого конца.

- Все в порядке?

- Да. Ты сегодня какой-то странный.

- Понимаешь…

- Но мне понравилось. Ты двигался…так…необычно….

- Да. Понимаешь…

- Мне понравилось. Ты вообще меняешься.

- Да. Пони…

- Такой нежный…

- Пони…

- М-м-м-милый…

Я лег на нее, и крестик как раз попал между грудей. Но было все равно. Уже. Он сказал:

- Уу-у-ух!!!!

ХХХХХХХХХХХХХХХХ

- Слушай, Иисус, - я был необыкновенно задумчив. - Мужик, ты почернел.

- Думаешь, я сам не вижу?! Ты же потеешь, мудак, потеешь, как самый распоследний негр!

- Откуда ты знаешь, как потеют негры?

- Да насрать мне, как они потеют! Хорошо, ты потеешь как вонючий козел! И от пота я почернел!

Мы разговаривали в ванной. Он действительно почернел.

- Ну, и что с тобой делать?

- Не знаю! Но что-нибудь сделай! Мне не улыбается быть черным, так, будто я черножопый какой-то! Почисть меня!

- Мужик, я не смогу тебя почистить на цепочке, ты что, не понимаешь?! Она же короткая! Надо снять!

- Ты меня наебешь, - жалобно захныкал Христос, - как пить дать, наебешь…

- Не наебу. Вот тебе крест, не наебу!

- Да пошел ты в жопу со свои крестом, понял?! - заорал обитатель креста.

- Не психуй, мужик. Не наебу. Даю слово.

- Да?

- Я ж не похотливый серебряный козел, который ноет все время, постоянно. У меня есть слово, и я умею его держать. Мужик, я же католик, ты что, не знал? Мужик, я католик. Если я тебя наебу, меня всю жизнь будет мучить комплекс вины! Я католик, мужик. Доверься мне.

- Да?

Он, похоже, понял, что я действительно мягкотелый чудак, парадоксальный до того, что принципиально не бывает жестоким в жестоком мире.

- Да. Я католик. Ты мой Бог. Я не наебу тебя.

- Не наебешь?

- Не наебу.

- Точно не наебешь?

- Точно не наебу.

- Даешь слово?

- Да.

- Даешь слово, что не наебешь?

- Даю слово, что не наебу.

- Ладно, - он боялся, - последний раз и все.

- Не наебу. Я тебя не наебу. Даю слово.

Конечно, я его наебал.

ХХХХХХХХХХХХХХХХХХ

В ломбарде крестик с цепочкой приняли за тридцать леев. Сказали, что это из-за воска, который капнул аккурат на голову Спасителя. Это меня не смущало. Я сам капнул воска на его башку, чтобы он не трепался. Но им об этом не сказал. Я был рад.

Я вышел на улицу и увидел бар \"Зодиак\". Я зашел туда и пил до вечера. Часам к одиннадцати перебрался на улицу. Там я встретил подружку. В свете фонаря на ее шее блеснула цепочка. Я подошел к ней и внимательно прощупал эту цепочку. К счастью, на ней ничего не было. С меня было достаточно одного Спасителя в жизни.