Эх, блядь, сынок, ну что ты за солдат такой? Портянка не обмотана, мотня размотана, каска блядь не начищена, штук ржавый, сумка дырявая... Таким макаром супостат тебя сразу в землю вобьет. И кто тогда постоит за Родину? За Землю Русскую? Вот ты сейчас сидишь, спиной окоп подпираешь, а ведь все свое свободное время солдат, как сказано в уставе, должон очищать свое снаряжение, и делиться с младшеслужащими по званию всякими мудростями, прибаутками, да опытом. Вот ты, кстати, молодой, винтовку мне почисть, да сапоги подлатай, а я пока расскажу тебе про силу богатырей русских, как она еще при Суворове была. Мне дед мой рассказывал, а ему - егойный прадед. А тот все своими глазами видел, да так пиздато, что и я будто сам все это повидал. Вот, накось, смотри...

-  Пуля блядь дура штык на хуй молодец, - учил Суворов.
- Береги ноги в тепле, голову в холоде, а залупу в сухости, - говорил он.
- Марш, он завсегда голова, а если в тыл зайти, то в сраку, - говорил он.

Отходил от строя внимательно, смотрел на ряды богатырей своих. Все как на подбор, ростом - головой под самое небо, грудь бочкой, ручищи - как лапы медвежьи. Сухонький да маленький фельмаршал - как солдаты Александр Васильевича своего кличили, - разве что до мотни своим богатырям доставал. Но уж если доставал, то безо всякого разговора. Будь добр вынь, да положь. Сейчас Суворов богатырей своих перед крепостной стеной города Бендеры построил. Там, за высокой стеной, в минарете, построенном самим выдающимся архитектором Османской империи, турецким Микельанджело, товарищем Синаном - говорили позже экскурсоводы, подойдя к стене, - отсиживался злобный турецкий паша. Исмаил-бек. Писал он стихи, эпистолярные послания к султану в Константинополь, и собирался просидеть в Бендерах сто тысяч лет и сто тысяч зим. Так и сказал, гаденыш, парламентариям:

- Скорее ебаный Днестр потечет вспять и земля ебнется в небо, - сказал он.
- Чем я сдам крепость шайке ебанутых гоблинов, - сказал он.
- Во главе с припадочным карликом, - сказал он.

Скушал еще кусочек пахлавы. Вытер руки о волосы мальчишки из местных, дебильного пастушка Гешки Косташа, и принялся очередное письмо писать. В Стамбул, султану.

Суворов, об отказе услыхав, ногами затопал, мундир на груди разорвал, аж лифчик стало видно.

- Век воли не видать, - кричит.
- Падла, сухостоем мне дрочить будет, - кричит.
- Ребятушки, на марш, да в атаку, - кричит.

Тут к нему капитан из молодых подходит. Кутузов, Михайла Ларионович. Один глаз у него всегда прищурен, потому что в палатку подглядывал, а фельмаршал его карандашом ткнул. Любит Александ Васильевич соленую шутку. Любят его за это солдаты, богатыри. Говорит майор, с французским прононсом.

- Ваше высокопревосходительство, - говорит.
- Как же с марша крепость взять, неприступную, - говорит.
- Окопы вырыть надо, вал, шанцы, саперов пустить, - говорит.
- Если пуля дура, - отвечает ему на это Суворов.
- То мина вообще пизда тупая, - говорит.
- Марш, марш, солдатики, - говорит.
- Ать-два, крепость захватить, вперед! - кричит.

Ринулись богатыри на штурм. Лезу на стены неприступные, один на другого становятся, флешей-то да мостков нету. Тут всех басурман кипятком да смолой и полил....

… построил Суворыч солдатиков после штурма, пересчитал. Хуевая математика получилась! Да еще и Кутузка - как его фельмаршал ласково кличет - рядом бегает, переживает. Плачет, кричит:

- Товарищ фельдмаршал, половина армии убыла, - кричит.
- Разве ж это по-суворовски? - кричит он.
- А как по-суворовски, - говорит Александр Васильевич, и щурится.

Замерли богатыри. Улыбаются. Знают, если сощурился Александр Васильевич, значит, шутить будет, учить молодого офицера уму -разуму. Один Кутузка бегает, в крови весь, раны не перевязаны, говорит:

- Вы же сами учили, - говорит.
- На примере каши, - говорит.
- Две тарелки каши, горячая, пасть обожжешь, - говорил он.
- Пока один будет кашу хватать ложкой да пасть шпарить,  - говорит.
- Другой ложкой кашу туда-сюда переложит, подует, обождет, - говорит.
- Так и сожрет ее быстрее первого, - говорит он.

Смеется фельмаршал. Велит:

- Каши нам снова принесите, - говорит.

Кашевары бегут, падают, два котелка с кашей несут. Горячая - одному на руку попало, кожа слезла. Говорит Суворов:

- Ну что же, Михайла Ларионович, кушайте-с, - говорит.

Стал Михаил Илларионович - ученый, битый, не как в прошлый раз - кашу охлаждать. Ложкой туда-сюда, подул... А Александр Васильевич возьми да как ебни весь котелок себе в рот. Стоит, рот открытый, дым валит. Потом сглотнул, по траве катается. Кишечник обжег, насилу встал. Пот на лбу, сердце бьется, ноги ходуном ходят, слюна со рта капает, взгляд - бессмысленный... Но ведь проглотил кашу-то!

Устыдился Кутузка, понял, что уму-разуму его учитель научил. Главное правило, никаких правил, таков урок, понял Михайла Илларионович. И сам позже не раз ему следовал - да так, что Наполеон, сука, плакал, и ни хуя не понимал, что этот  Кутузов от него хочет. Но то позже было. Сейчас стоит Кутузка, пристыженный, а рядом Александр Васильевич смеется и чудо-богатыри от смеха рыдают. Кто-то от хохота аж напополам сложился. Потупил Кутузка глаз единственный, говорит:

- Спасибо за науку фельмаршал, - говорит.
- Сам сейчас на приступ пойду! - говорит.

Схватил пистолет, шпагу, флаг, и айда на стену! Ворвался, знамя на ветру трепещет, с янычарами бьется. Оглянулся... а вся армия внизу стоит, смеется над ним. Ухахатывается Суворыч, гренадеры хихикают. Понял Кутузка, что еще один урок ему учитель преподал. Насилу со стены от янычар вырвался - те здоровенные были, визжали, да все норовили кривыми саблями Михаил Илларионычу оставшийся глаз выколоть. Чтоб, значит, совсем обидно ему было. Но Михайла Иллариоович отбился, не будь дурак. Вскочил на стену еще выше - ну чисто кузнечик, - и как давай играть сигнал к наступлению. Тут навстречу ему сам паша турецкий бежит. Толстый, глаза сверкают, во лбу камень драгоценный говорит. Как размахнется ятаганом своим, да как снесет голову Михайле Илларионовичу... Замер Кутузов. Замерли богатыри русские. Замер Суворов. А паша, окаянный, ногу на голову отрубленную поставил - как раз сапогом в уцелевший глаз, да как крикнет со стены.

- А сейчас, - кричит, - я почитаю вам свои стихи!

Сихли войска. Встал паша на башню поудобнее, и, под звуки военно-полевого янычарского оркестра, сказал.

Я тебя обниму на рассвете. Ты обнимешь меня на закате.
И к рождественской елке, как дети, прокрадемся мы...
Или как тати
Я не знаю, где ты, Консуэлла.
Я могу лишь у пенного моря
Собирать все осколки тех песен
Что рассыпал у ног у прибоя
У босых твоих ног, Афродита
Я рассыпал слова свои, чувства.
Но ты дерзкая блядь Аэлита
Все отвергла. Морская капуста,
вяло на берег брошена морем. Лишь колышется,
галька сверкает. Я тебя никогда не забуду.
У меня никогда уж не встанет.
Я любил тебя, искренне, дерзко,
рисовал твои бедра словами.
Ты швыряла обратно мне в сердце
их - своими руками.
Ты сдирала с меня  мою кожу
Отчего на себя непохожий
Ты вскрывала мне клетку грудную -
о, накачанную, и большую -
ты рубила мне кисти и ноги,
вынимала из дырки мне сердце.
Для него ты дыры не рубила... затыкала мне рот полотенцем.
Ты топтала мне клетку грудную - говорил уже? ну ок, большую.
Ты сдирала мне жир с ягодицы
Весь большой и израненной птицей
Я взлетал в небеса навсегда
и кричал:
- Облади, облада.
Ты смеялась, жестокая сука. О, за что дадена ты мне,
мука - видеть, сука, тебя, на рассвете
выходящей из моря, где дети,
шаловливо резвясь и купаясь,
в дельфинячьи стада собираясь,
раздувая свои толстощеки, все трубят
как Авроры и Роки
как младенцы с гравюр при Петре
я увлекся, с э са, компрёне.
я гляжу на тебя, словно мрамор -
белоснежно-далекую, замок
из песка я построил у моря...
так иди же ты на хуй, Надюша!

… от такой подлости, братец, вся наша армия в муках корчиться стала. Богатыри уши трут, плачут, многих тошнит. Даже голова Михайлы Ларионовича кашей, недавно отобеданной, - рыгануть изволила. Тут бы и пропасть нам всем, если б на Ляксандра Васильевич. Вдел он руки в халат маршальский, припасенный для такого случая - в золоте, блестках, - сапоги надел красной кожи.. Да не обул, на руки надел! Вскочил на стену замка, и давай баттл устраивать! Кричит:

- А сейчас, - кричит.
- Я почитаю вам мои стихи, - кричит.

И давай речетативом, под гром пушек читать. Читает:

Декаданс, декаданс, декаданс.
Что ты грузишь меня, пидарас.
Ты прикрой свои бледные яйца
Куликом на меня не кидайся
И потом лишь на тему бросайся
Афродита давно уж не та
У нее есть усы, борода
Яйца, хуй есть, и даже кадык
Все, пришел вам герои, кирдык
Вот что делает блядь постмодерн
С героическим прошлым модерн
Вот что кемпбелл - батяня творит
Моисея блядь куст не горит
Он подсвечен неона огнем
Заплатил за все это “Газпром”.
И за что, что у хуя пророка
Оттяпнули кусман раньше срока,
Заплатил врач, что лечит фимоз
Миллион, миллион алых роз
Оплатила голландская биржа
Обы щир убе щур убе гыржа
Кыр бул щир оба на хуй в ук чок
Пиздорвань обе щыл на сверчок
Ли-ло-шар натирай бядь пореже
Будет выглядеть он не так свежо
Заебали певцы постмодерна.
Заебали модерна бойцы
Критик тоже меня заебал
Заебал меня ли-тур-ра-вед
Заебал академик солидный
Заебал меня даже славист 
Заебали меня блядь писатели...
Да горите вы все блядь в аду
Да идите вы все блядь в пизду!
Нынче век наступил постмодерна
Нету нормы и сбиты прицелы
Шлюхи - целки и целки - нецелы
Чуешь, вишня в саду зацвела?
А ведь это, пардон, мушмула!
… декаданс, декаданс, декаданс.
Что ты грузишь меня, пидарас.
Распальцую тебе я хоть Бога
Хоть уныла она и убога.
Бог-она, ты еще не в курсах?
Так и не хуй грузить, пидарас!!!

… замолк Александр Васильевич, весь в поту, согнулся... Минуту над крепостью тихо было. А потом вдруг видим - падает небо на землю. И Днестр начинает в обратную сторону течь! Что тут случилось! Наши на крепость все побежали и давай турка штыком в пузе ковырять. Михайила Илларионович голову подобрал, и к плечам прикрепил. Правда, наоборот, но потом привык и так ходил уже до самой до смертыньки. Богатыри приступом крепость берут. Все кричат, плачут, ликуют.  А сколько таких штурмов было? Опосля поемы Суворова про Дерриду да французское экзистенциальное отчаяние, даже сам маршал Мюрат не выдержал и сдался. Куда уж басурману?! Паша турецкий, завидя такое, делает себе традиционный турецкий харакири и умирает у ног Ляксандры нашего, Васильевича... А опосля штурма встречаются Суворов да Кутузов перед богатырями на построении. Говорит Суворов лукаво:

- Ну что Михайла Илларионович, понял все про науку побеждать?

Молчит Михаил Илларионович. Понимает -  лучше промолчать, потому что Суворчик все равно доебется и в дураках оставит. Улыбается Суворов. машут ему богатыри. В конце строя мальчонка малахольный, бойцами подобранный, сияет. Шапку ему дали, ранец, ружье. Сможет, значит, в штурмах участвовать, ногу или руку потерять, когда ядром оторвет. Радость большая Гешке Косташу!  Это ему - как сказал Кутузка - бонус. Ведь  крепость 3 дня по традиции грабили жгли и насиловали, а так как пленных, кроме Геши не было, то только его все 3 дня и грабили, жгли да насиловали... А потом пошли дальше, на Измаил. Но то совсем другая история...

… вот такие, братец, были раньше богатыри. Не то, что сейчас. Народ пошел малахольный. Но уж такие нынче времена, как говорил один жид, которого мы в Бердичеве повесили, когда в предместья вошли. Начистил винтовку-то? Молодец. А сейчас дай мне ее, и приглядись-ка, наступают ли?  Наступление нам никак пропустить нельзя. Оберштандартферфюрер будет очень недоволен. Нам, бойцам легиона товарища Власова, никак чести знамени уронить нельзя. Целься старательно. Помни, три века русской славы взирают на тебя сейчас, боец. Никаких декадансов. Никаких пидарасов. Только вперед. Ура!

КОНЕЦ