Я решила отказаться от Лорченкова. Этот блядь невысокий гневливый молдаванин, который почему-то везде обожает представляться русским, мне опротивел. Последние пару лет он вообще сдал. Пошел под откос подорванным партизанами фашистским бронепоездом. Только сирена ревела, да искры летели. Пил да скандалил, скандалил да пил. И ладно бы еще не мешал. Но он блядь только и делал, что запивал коньяк — хороший, десятилетней выдержки, - дешевым пивом. Или, наоборот, брал пару «Гиннеса», но потом портил все простенькой водкой. Он называл это эклектикой. Мне бы ничего, в конце-то концов, печень его, да только голова у него трещала с похмелья вместе с моей. Потому что, собственно, его голова и была моей. На время. Ну, а когда он не бухал и не скандалил, то играл в сумасшедшего в Бедламе каком-то: все сидел в углу на табуретке, глядел на штукатурку, да пошатывался. Взад-вперед, взад-вперед. Совсем не похож на себя в молодости. Правда наш бизнес, он такой. Выжимает. Помню, Пушкин из мотылька превратился в обремененную заботами о собственном величии жабу за каких-то десять лет. Мой держался двенадцать. И оба, кстати, начинали — ну, Пушкин по-настоящему, - в Бессарабии. Проклятый город Кишинев, или как оно там? Я оглянулась. Лорченков, сидя в углу на табуретку, бормотал как раз:

−    Проклятый город Кишинев, - бормотал он.
−    Тебя я ненавижу, - бормотал он.
−    Угораздило же родиться с талантом, - бормотал он.
−    Да и здесь, - бормотал он.
−    Кто вы такие, - бормотал он.
−    Я вас не знаю, - бормотал он.
−    Идите все на хуй, - бормотал он.

Он не то, чтобы не понимал, что говорит уже что-то где-то слышанное. Просто сейчас у них это модно списывать на постмодернизм. Раньше им казалось, что все дело в «идеях, которые витают в воздухе». А на самом -то деле все куда проще. Пишут не они, а мы, а так как нас, на самом деле немного, то... Все понятно, да. А если не очень, поясню: это не писатель всю жизнь пишет одну и ту же книгу. Это одна и та же книга всю жизнь пишет себя разными писателями. Включая этого вот придурка. Нет, писать он еще успевал, но я прекрасно видела, к чему все идет.

Когда ты сдаешь, то ты сдаешь окончательно.

Всех нас по-настоящему губит рецессия. Ты гибнешь, не когда впадаешь в запой. Настоящие проблемы начинаются, когда ты бросил пить, пошел в зал, подкачал мускулы, купил машину, помирился с бывшей женой и стал катать детишек в лунапарк по выходным. И вот в этот-то момент ты начинаешь пить, и делаешь это по-настоящему.  Мало кто переживает рецессию. Когда тебе кажется что ты выкарабкался — и когда ты почти выкарабкался, - ты наиболее уязвим.

Мой Лорченков был весь — живая рана.

А мне это ни к чему. К тому же, меня всегда бесила его самоуверенность. Странно, что они все такие. Хотя со времен «Одиссеи» можно же было разобраться, что к чему? Но мужчины, а особенно мужчины-писатели, слепы. Начиная с Гомера каждый из них думал, что он у меня единственный. Мужчины, мужчины. Если не первый, так хоть единственный.

Ну, конечно, я старалась заверить каждого из них, что так оно и есть.

Этот, переполненный фобиями, яростью, страстями и тестостероном, - который пытался разбавить алкоголем по совету невыносимого еврейчика Мейлера, от которого я тоже ушла, но, признаю, он продержался дольше нынешнего, - не исключение. И, опять же, слишком много алкоголя. Ту мач. Настолько мач, что большую часть времени мы тратили не на то, чтобы писать мои гениальные книги, а на то, чтобы вселять уверенность в тело, которое это делало. Капитан корабля должен был уверять кочегаров, что ход судна определяют они. Алкоголь! Это все моя доверчивость! Предупреждали меня с самого начала.

−    Правило номер один, - сказали мне.
−    Не верить русской литературной критике, - сказали мне.
−    Никогда, - сказали мне.

Да я и сама знала. Что ни русский литературный критик, то задрот.

Так уж с задрота Чернышевского повелось.

Ну, и я, дура, повелась.  Поверила какому-то из критиков, что, мол, «Лорченков, кстати, не пьет». И два раза чуть не загремела к Овидию и Петрарке. НАСТОЯЩИМ, я имею в виду, - которые оказались в теле на момент смерти, да не успели вовремя сдрызнуть. А в нашем деле чутье, оно ведь важно. Мы как водители танковых караванов через пустыню Афганистана. Неприятности должны чувствовать задницей. Да еще и писать в это время что-то на крышке люка. В общем, куда ни кинь, всюду клин. Ну, или Лорченков. По правилам игры, если смерть тела застает тебя в теле, ты умираешь вместе с ним. Никакого намерения умереть в алкоголике и скандалисте у меня не было. Еще он постоянно теребил свои блядь усы, и по десять раз возвращался проверить, закрыл ли дверь. А последней каплей — которых на самом деле в бутылке сорок штук, ха-ха, видите, до чего доходишь, когда живешь в Таком, - стал медосмотр. Его сердце. Пора было сваливать. Так что я вышла в одно прекрасное утро из него, - усталый, бормочущий что-то, он застыл в углу, умора, ну, чисто Спанч Боб, у которого вынули мозг, - и зашла в соседнюю комнату. Так как раз проводилась уценка и переучет.

−    Сливаю Лорченкова, - сказала я.
−    А чего? - сказал приемщик.
−    Он же молодой еще, - сказал он.
−    Лет 10 протянет, - сказал он.
−    Если не застрелят, как Пушкина, - сказал он.
−    Ха-ха, - сказала я.

Ебанные канцелярские крысы! Видно, то что я подумала, у меня на лице написалось. Так что он кашлянул смущенно, и стал снова какие-то бумажки заполнять.

−    Ну вот и хули ты тут делаешь вид, - сказала я.
−    Что тебя нет, - сказала я.
−    В углу, - сказал он.
−    Что в углу? - сказала я.
−    Пополнение, - сказал он.
−    Вообще, их еще в опись не ввели, - сказал он.
−    Так что я отвернусь, - сказал он.

В углу, в ящике из-под артиллерийских снарядов, - это у службы снабжения маскировка такая, - и правда что-то копошилось. Я открыла. Увиденное не вызвало у меня большого интереса. С самого верху лежал какой-то тщедушный мужик, похожий на фигурку Мики Мауса, которую молдаване-водители вешают на зеркало заднего вида. Весь в фенечках, иконках, крестиках и других амулетах.

−    Это еще что за хуйня, - сказала я.
−    Э? - сказал приемщик.
−    А, Лави... - сказал он, роясь в документах. 
−    Нет, Прилепин, - сказал он.
−    А кто это? - сказал я.
−    Да мент какой-то, - сказал он.
−    Ну и на хуй он здесь? - сказала я.
−    Да вроде, можно что-то сделать, - сказал он.
−    Как-то раскрутить, - сказал он.
−    Как? - сказала я, глядя на мумию в фенечках.
−    Ну, вроде у парня есть легенда, - сказал он.
−    Какая? - сказала я.
−    Что-то ментовское... сейчас уточню, - сказал он.
−    А, вот... ОМОН, - сказал он.
−    Вроде он в ОМОНЕ служил, - сказал он.
−    Чувак, какой ОМОН, - сказала я.
−    ОМОН блядь в весе «пера»? - сказала я.
−    Да даже у моего алкаша плечи в три раза шире, - сказал я.
−    Так твой качается! - сказал он.
−    А этот почему не качается?! - сказала я.
−    … - молча посмотрел он на меня.
−    Слушай, а он хоть писать-то умеет? - сказала я.
−    Ну, конечно! - сказал он.
−    В самом прямом, правда, смысле, - сказал он.
−    Ну, только буквы, - сказал он, и захихикал.
−    … - молча посмотрела я на него.

Но протестовать было бесполезно. Последнее время нам поставляют материал низкого качества. А если и попадется что-то стоящее, - вроде того же Лорченкова, - так обязательно с червоточинкой. То запьет, то всю жизнь вспоминать будет, как соседскую девочку утопил. От этих печальных мыслей меня отвлек приемщик. Покряхтев, он отложил «Прилепина, умеющего писать только буквы», - так он шел по описи, - и вытащил на свет божий какого-то простачка с лицом королевы Виктории на последнем году жизни и прической под горшок.

−    Что у него с волосами? - сказала я.
−    Так... Гера... - сверился с бумагами приемщик.
−    Гера Садулаев, - сказал он.
−    Это имеет какое-то отношение к его волосам? - сказала я.
−    Нет, и к зубам тоже, - сказал он.
−    … - молча присмотрелась я к его, почему-то, отсутствующим зубам.
−    Легенда? - сказала я.
−    Чечен, братство волка, все дела, - сказал он.
−    А по факту? - сказала я.
−    По факту придется все делать самой, - сказал приемщик.
−    Только буквы? - сказала я.
−    Нет, этот даже и буквы не может, - сказал приемщик.
−    Ладно, ладно, - сказал он.
−    Убираю, - сказал он.

Следующим мне был показан какой-то дерганый паяц в дорогущем свитере. Шаркунов? Из-за свитера-то я его и не взяла. Чтобы раздобыть бабло на такие дорогие шмотки, то и дело придется выходить на панель, - объяснила я приемщику, - и времени на книги совсем не останется. Унылый советский инженер с оттянутыми на коленях брюками — Сенчин? - не пошел по совершенно другой причине. Свитер у него был ровесник Чернобыля, - а ведь это, мать вашу, случилось 25 лет назад! - и весь потраханный молью.  А я со своими гениями трахаюсь исключительно сама. Тщедушный очкарик с нарочито толстыми линзами — при минус пяти он носит линзы минус двенадцать, чтобы будить жалость в женщинах и потерять, наконец, девственность, - по фамилии... что-то связанное с ольхой. Ольшанский! Тот вообще должен был идти по распределению в стукачи, а в партию болванок для писателей попал по блату, как мне сказал по секрету приемщик.

Наконец, толстяк в, почему-то, тирольских шортах, - Быков? - тоже не подошел.

Хотя, признаю, из всех них он выглядел самым живчиком.

−    Он блядь как машинистка из анекдота, - сказал приемщик.
−    Знаешь такой, - сказал он.
−    Ну еще бы, - сказала я.
−    Печатаю миллион слов в минуту, только хуйня получается, - сказал он.
−    Я же сказала, что знаю, - сказала я.
−    Ха-ха, - сказала я.
−    Строчит как пулемет, - сказал приемщик.
−    Правда, пока без толку, - сказал он.
−    Ну еще бы, ведь в нем до сих пор нет меня, - сказала я.
−    Или какого-то из тех, кто как я, - сказала я.
−    Ну так дай шанс парню! - сказал приемщик.
−    Авось и из говна пуля получится! - сказал он.
−    И у меня хоть как-то склад разгрузишь, - сказал он.

Я с сомнением поглядела на толстяка. Вроде, ничего. Конечно, неопрятный с виду, пятна под мышками, крошки на груди, одет как бомжила,  — мой алкаш хоть насчет внешности-то щегловат, - но ведь всякого мужчины можно в этом смысле переделать. Подошла поближе. Услышала шепот.

−    Ну вот вы знаете, в каком-то смысле сервантес, - шептал он.
−    Когда написал этого своего кихота, - шептал он.
−    Он же буквально предвосхитил мой рассказ, - шептал он.
−    Шикарный рассказ «анаид анаидолыч на углу партриаршьих» - шептал он.
−    Номинированный на премию бронзовая улитка... - шептал он.
−    Вот литература, а не то что хуйня этого сумасшедшего Лорченко... - шептал он.
−    Настоящая Фантасти.. - шептал он.

Ебанный бездарный советский фантаст! Да я этого говна еще с бездарными братьями «стругацкими» наелась! И выбирать было не из чего, те были еще самые лучшие — ведь, после того как Булгаков умер, вселяться здесь на протяжении 50 лет попросту  было не в кого. О, Господи!

Приемщик чуть под землю не провалился.

−    Господи, вот хуйня! - сказала я.
−    Попробуй еще раз сунуть мне подделку, - сказала я.
−    Тебе не угодишь! - заныл он.
−    Блядь, что происходит?! - сказала я.
−    Мейлер, Хеллер, Адайк, Стейнбек, - перечислила я своих бывших.
−    Доктороу, Воннегут, Хереро, - сказала я. 
−    Даже блядь сраный Амаду, - сказала я.
−    Настоящие мужчины в литературе, - сказала я.
−    Настоящие писатели, - сказала я.
−    Куда они блядь все подевались, - сказала я.
−    Куда блядь запропастились, - сказала я.
−    Где они, - сказала я.
−    В соседней комнате, - сказал он.
−    Но ты ведь хочешь его бросить, - сказал он. 


… Лорченков сидел в углу так же, как я его и оставила. Разве что, раздобыл где-то бутылку вина, пройдоха, и потягивал его. Лилось по подбородку, прямо на новый батник. Блядь, но хотя бы на новый! И на батник! От 2010 года всего! Можно сказать, этот мой мужчина был воплощением современной моды в сравнении со всем тем ужасом, который я увидела. Глаза у него были... В общем, он выглядел, как человек, который уже получил анестезию, но она еще не начала действовать в полную силу. Но ему уже было легче. Чуть-чуть, но легче. Господи ты боже мой, подумала я. Да мы и так с тобой наебали систему: на великих русских писателей с 1950 года разнарядки не было, и пару шедевров мы с тобой тиснули контрабандой. Ну, сколько тебя еще хватит? Десять лет еще. Да пусть пьет себе на здоровье. Да успею я, успею. И потом, а что... Что, если это судьба и любовь? Умереть в один день?

Мы с приемщиком переглянулись.

Мужчина в углу сказал:

−    Каждый, у кого есть хотя бы чуть-чуть вкуса и здравого смысла, - сказал он.
−    … понимает, что вся советская литература после конца 40-х, - сказал он.
−    …  после того, как вымерли реликты великой русской культуры, её последнего взрыва, Серебряного века, - сказал он.
−    … все это сраная ложь, и фэнтэзи самого плохого качества, - сказал он.
−    … как и наследующая ей современная «проза рф», - сказал  он.
−    … и если бы не отдельные герои русского культурного сопротивления , - сказал он.
−    .. Набоковы там всякие, несшие на обожжённых руках ещё горячие угольки растоптанного костра, - сказал он.
−    … наша литература погасла бы навсегда, - сказал он.
−    .. но они, герои, слава Богу, были, и есть, - сказал он.
−    … Сейчас, например, уголёк несу я, - сказал он. 
−    … и хотя бы уже только этим, а не за счёт какой-то несуществующей и неочевидной гениальности, - сказал он.
−    … я и определяю развитие русской литературы, - сказал он. 
−    … в первую очередь, её языка, и, значит, её самой, - сказал он.
−    Как видите, постмодерн — как и его герои, — вполне трагичен, - сказал он.
Мы с приемщиком еще раз переглянулись.
−    Ну и блядь, чем ты недовольна? - сказал он.
Мне нечем было крыть. Вино в бутылке почти кончилось. Ох, что будет завтра с головой подумала я.
−    Он у тебя умный, - сказал приемщик.
−    Есть такое, - сказала я.
−    Лучше бы достался талантливый, но дурак - сказала я.
−    Ну там, как Сорокин, или Лимонов, - сказала я.
−    Да брось, мать, - сказал он.
−    Хули ты кокетничаешь? - сказал он.
−    .. да и те уже лет 20 как в режиме автопилота, - сказал он.
−    А этот еще Может, - сказал он.
−    У этого еще Стоит! - сказал он.
−    Тьфу блядь, и еще как — сказал он.
−    … ений, гений, еб вашу мать, гений! - забормотал мужчина в углу, приосанившись, и, почему-то, решил подрочить. 
−    Хотя, разве это сейчас хоть кто-то поймет? - сказал приемщик.
−    … кто вы такие, я вас не знаю, идите все на ху... - сник в углу Лорченков и застегнулся.
Мы снова вышли в соседнюю комнату.
−    Слушай, - сказала я приемщику.
−    А почему так, - сказала я.
−    Что, - сказал он.
−    Ну, пигмеи на смену титанам, - сказала я.
−    Что случилось-то? - сказала я.
Он уселся за стол и стал заполнять формуляры. Но я не уходила.
−    А? - сказал он.
−    Ну.. . это обычная хуйня, - сказал он.
−    Как в Первую мировую, - сказал он.
−    Убыль от элиты, - сказал он.
−    Сначала двухметровые гвардейцы гибли в 14 году, - сказал он.
−    Потом рослые гренадеры в 15-м, - сказал он.
−    Обычные солдаты в 16-м, - сказал он.
−    И грязная, завшивленная, бестолковая мелочь в 17-м, - сказал он, кивнув на ящик с новым пополнением.
−    Причем завшивленная  мелочь-то как раз и не погибла, - сказал он с сожалением.
Сплюнул на ящик. Я подумала, и плюнула тоже.
−    А ты, блядь, дура, - сказал он.
−    … в 18 году перешла замерзший Финский залив, - сказал он.
−    … со случайно уцелевшим великим князем, - сказал он.
−    Причем нес он тебя на руках, - сказал он.
−    Чтобы вывезти в Чили, где все забыть и плодиться, - сказал он.
−    По большой, между прочим, любви, - сказал он. 
−    Так ты блядь еще носом крутишь, - сказал он.
−    … - промолчала я виновато.
−    Что-то еще? - сказал он.
−    Ну, ты меня тоже пойми, - сказала я виновато.
−    … я же немножко еще и женщина, - сказала я.
−    Да и работа.. нервная, - сказала я.
−    Ну, ладно, - сказал он.
−    Думаешь, мне приятно тут петей листерманом с вами работать? - сказал он.
−    Мне всю эту хуйню еще инвентаризировать, - сказал он, показав на ящик
−    Муз к ним подселять, - сказал он.
−    Слушай, неужели кто-то позарится? - сказала я.
−    Конечно, - сказал он.
−    В мире же сотни вымирающих малых народов, - сказал он.
−    Тысячи малых литератур, - сказал он.
−    Последний каяк, предпоследний зулус, - сказал он.
−    Они-то уходят, а литературы-то остается, - сказал он.
−    Неприкаянные, - сказал он.
−    Девчонки на все согласны, - сказал он.
−    Бедняги, - сказала я.
−    Да это блядь хуже чем с зулусами, - сказала я.
−    А у них есть выбор? - сказал он.
И стал еще больше похож на «петю листермана». Все верно. Выбора у них не было. Да и у меня.
Так что я вернулась в соседнюю комнату. К Лорченкову. А потом мы открыли глаза и увидели белую штукатурку стены. Выглянули в окно. Уже началась осень и небо было ослепительно синим, а листья — ослепительно желтыми. Белой была только штукатурка. И лист, белый лист на столе. И мы опять начали все сначала.

КОНЕЦ