Первый раз я повел его  на бассейн зимой.

Мне казалось,  ему понравится  то же, что и мне — мы же все-таки отец и сын..

Например, первое теплое касание, которое еще не стало удушливым и жарким, - как в конце тренировки — ведь зимой в воду ныряешь, как в постель в холодной комнате.

Еще — думал я — он обратит внимание на ощущение невесомости. Когда повисаешь между дном и поверхностью, воображая себя космонавтом, с оторвавшимся от станции «Мир» - или откуда они выходили в открытый космос? - тросом. Это ощущение и это зрелище, - зрелище перевернутого мира — так завораживает, что даже на Земле не хочется спасать себя и всплывать.

Лишь инстинкты выталкивают тебя из воды против воли.

Я знал, что у ныряльщиков это называется блаженство апноэ, и сам испытал его не раз, поэтому готов был страховать сына. Наконец, я ожидал, что ему понравится  запах хлорки — легкий, неистребимый, я пахну им даже спустя 14 лет после того, как бросил тренировки. Еще... В общем,  я нафантазировал многое из того, что вроде бы, должен был сам ощутить в детстве, когда меня, пятилетнего, первый раз привели плавать. Это был мрачный бассейн в здании бывшего монастыря где-то в Белоруссии, раздевалки были оборудованы в цементных кельях и там сильно тянуло по ногам, а над головами мозаичных пловцов — которыми украсили стены, - слабо светились полузатертые нимбы, и из-за узких окон было темно. А бассейн должен быть светлым. Как католическим храм на Рождество. Плавание само по себе депрессивный вид спорта, - ты все время один и ты все время думаешь, - поэтому в бассейнах должно быть много света, солнца, неба, и радости.

Поэтому впервые я привел его в открытый бассейн.

Над водой поднимался пар и я аккуратно придерживал мальчика, помогая работать ногами, и не опустить плечи в воду слишком глубоко. Видимо, не очень внимательно, потому что плечи все равно уходили. Особого значения это не имело. Я знал, что это всего на первых три-четыре занятия, а потом им займется тренер. Так что, придерживая сына, я думал  совсем о другом. Например, что именно ему понравится в воде в первый раз. Что же. Моя бывшая жена оказалась абсолютно права, когда говорила, что у меня нет дара предвидения. Все мои предсказания не сорвали банк.

Больше всего ему понравилась Ромашка.

ХХХ

Ромашка была  старой собакой восемнадцати  лет. Левая задняя нога у нее была короче остальных на пару сантиметров после того, как ее кто-то ударил. Мне пришлось сказать мальчишке, что она споткнулась и упала, потому что я не хотел его расстраивать. Увечье собаку не озлобило: добрая и грустная, Ромашка встречала всех посетителей бассейна «Динамо», лежа у входа. Вы попадали на территорию бассейна, проходили через двор — там к вам бросался веселый и молодой Мишка, еще один пес, - и поднимались по ступенькам к основному зданию. Там, на тряпке у входа, лежала она. Чтобы зайти, вам следовало ее переступить.

Мальчишке было всего четыре года, и ему для этого не хватило длины шага.

Так что я просто поднял его и перенес. Все это время он смотрел на Ромашку, как космонавт смотрел бы на Землю или какой-другой ориентир, окажись он в свободном пространстве в открытом космосе. Она была для него чем-то вроде точки притяжения взгляда, пока  он описал вокруг нее траекторию.

Ромашка даже головы не подняла.

А он не отводил от нее взгляда, пока мы не зашли в раздевалку.

В воде мы провели полчаса примерно, потому что она была холодная. Бассейн «Динамо» работал с перебоями — многие бассейны вообще закрылись, и плавание в Молдавии медленно подходило к концу, и даже в «лягушатнике», куда я его выволок, как на буксире, температура была не больше 24 градусов. Так что уже через полчаса губы у него посинели, и он сильно трясся. Пришлось идти в душевую, греться — там горячая вода в тот сезон еще была. Я поставил мальчика под душ, и он кажется, понял, что такое посттренировочное блаженство — отогреваться в помещении, полном пара. Голову он не поднимал, потому что вода тогда заливала его лицо, и вокруг глаз у него из-за очков были круги, так что выглядел он очень серьезно.

−    Ну, что, понравилось? - спросил я.
−    А что больше всего понравилось? - спросил я, когда он кивнул.
−    Ромашка, - сказал он.

С этого дня все те два месяца, что мы ходили на бассейн по понедельникам, средам и пятницам, мы приносили Ромашке поесть. Обычно это было какое-нибудь мясо второго сорта, я варил его наспех в кастрюле на пару, но, конечно, на диету мы ее не посадили — на диете как раз были мы - всякий раз, когда я чистил курицу, мальчишка забегал на кухню и следил, чтобы я оставил жир Ромашке. У бедняги,  почти не осталось зубов и ей трудно было жевать. Так что жир она  глотала.

Мишка от жира отказывался, поэтому мы отдавали ему  кости.

… Готовить оказалось проще всего.  Проще, чем учить читать или кататься на велосипеде. Мальчик жил у меня, его мать уехала, и, чтобы не возиться с готовкой, я вовсю использовал пароварку. Она оказалась довольно простым — даже не механизмом — приспособлением из двух кастрюль, одна из которых вставлялась в другую, с кипящей водой. За двадцать минут там можно было приготовить всё.

Правда, было невкусно.

Но я старался развлекать мальчишку во время ужинов и завтраков — обедал он в детском саду, - разговорами на всякие темы. Правда, он вел беседу пожестче Фила Донахью и Опры  вместе взятых. Обычно начинал я, после чего он сворачивал — ума не приложу, как — на свои любимые темы, и болтал весь ужин, без умолку. Я мог бы велеть ему замолчать, но тогда он обратил бы внимание на то, что ест. А жареного ему никак нельзя было — мы еще не смогли тогда вылечить его аллергию, и это была причина, по которой я не хотел брать к себе мальчишку на те два месяца. Стоило ему съесть что-то не то, как ноги его покрывались сплошными ранами, и я несся через весь город с парнем на руках в гомеопатическую клинику, чтобы щедро заплатить за сеанс психотерапевтической помощи. Прежде всего, самому себе. Так мне тогда казалось. И я был не прав — именно они же его и вылечили. Просто это требовало времени. Год-полтора (в его случае — два). Но когда у вас на руках мальчишка, который толком и говорить не умеет, и идти не может из-за того, что у него из ног сочится кровь, вы не смотрите в будущее с оптимизмом. Так что врачам приходилось успокаивать. Прежде всего, меня. И когда жена попросила меня взять мальчика на два месяца домой, я отказался. Она решила этот вопрос очень просто.

−    Ты просто боишься оказаться плохим отцом, - сказала она.

И я согласился. Потому что я и был плохой отец. Так мне тогда казалось. И никакой гомеопатической клиники, врачи в которой убедили бы меня в обратном, в нашем городе не оказалось. Так что я приехал за мальчишкой, трогаясь на перекрестках с третьей попытки — права я получил буквально за день до того, - и погрузил его в машину вместе со всеми наборами его космических воинов, звездных пришельцев, галактических пиратов, вселенских джедаев и прочей чепухи. Я просил его:

−    Нравится космос, малыш?
−    А ты знаешь, что в космосе бывает, если... - стал говорить он.

Так что я его слушал до самого своего дома, и когда поднял его наверх — традиционно я снимаю мансарды, у меня боязнь оказаться погребенным заживо при землетрясении, и это вовсе не смешно, как считает моя жена с ее вечным особым мнением на любой счет, - и когда мы поужинали, и когда он стал ложиться. Чтобы его перебить, я сказал:

−    А знаешь, что на Земле бывают места, как в космосе? - сказал я.
−    Как в звездных пещерах Ван Оби? - сказал он и собрался было рассказывать про эти пещеры, но я его перебил.
−    Нет, как в невесомости, - сказал я.
−    Это как? - сказал он, помолчав.
−    Это когда ты летаешь, - сказал я.
−    Руками махать придется? - сказал он.
−    Нет, ты просто паришь, - сказал я.
−    А паришь это как? - сказал он.
−    Просто висишь в небе, - сказал я.

Он замолчал, моргая. Было видно, что он представляет.

−    А где такие места есть? - спросил он.
−    У нас в городе, - сказал я.
−    Их правда немного, - сказал я.

Это была чистая правда. В нашем городе было три бассейна. Один, олимпийского стандарта, назывался «Юность», - где я плавал по соседней дорожке с чемпионом Барселоны, Башкатовым, правда, это повод для гордости для пары сотен парней, плававших по соседней дорожке с чемпионом Барселоны Башкатовым, -  сделали пляжным, подняв ему дно. Другой, «Молдова», - где я выиграл свое республиканское золото среди юниоров, - просто снесли. Оставались еще какие-то небольшие бассейнчики в школах, но они были крытые. Ну и, конечно, «Динамо».

Последний открытый бассейн, куда я начал ходить за пару лет до развода и продолжил - после него, - чтобы немного развеяться и побыть среди призраков детства. Кричащих, галдящих, шумящих — звонко над водой, и мерно и гулко — под ней.

Если вы все детство провели в бассейне, то уже взрослым станете проплывать в дымке над ним, как затонувший корабль — в Саргасовых водорослях. Вы встретите прошлое.

Может, я за ним в воду и отправился.

В таком случае, лучшего места я бы не нашел. Бассейн «Динамо» постепенно приходил в упадок, как и все в Молдавии. Случались сезоны, когда в душевых не было горячей воды, одно лето ее не было и в чаше — и тогда я смотрел на потрескавшуюся плитку из спортивного зала, вытянувшегося вдоль бортика за витражными стеклами. Все здесь было старым, и изношенным. Но бассейн это как меха. Какими бы они не были, главное это — то, что в них.

А вода там еще была.

Так что я ходил сюда  и зимой,  и дымок над водой заставлял меня забыть о моих неприятностях, он стирал мою память и мою жизнь, как ядовитые испарения источников ацтекских  жрецов — сознание несчастных жертв.  Случалось, что подача горячей воды в чашу прекращалась, и тогда температура опускалась до 18 градусов. Однажды я проплыл в такой три километра, и не согрелся. Но было красиво. Поверхность оказалась покрыта листьями, опавшими с деревьев, высаженных вокруг бассейна, и листья были очень красивого цвета.

И за ними и мной внимательно наблюдали с забора белки.

За год до того, как мальчишка переехал ко мне, горячей воды вообще не было всю зиму, и поверхность бассейна сковал лед.

После зала я проламывал его, чтобы окунуться.

Нужно ли говорить, что бассейн в это время был практически всегда пуст? Они иногда и на работу не выходили, оставляли  всё открытым, потому что знали, что я рано приду и других психов, которые бы пришли сюда, в городе попросту не окажется.

И я приходил.

На льду, покрывшем воду, я чувствовал себя последним человеком Земли, выжившим после какой-нибудь экстравагантной катастрофы. Ну, вроде удара специальной нейтронной бомбы, которая убивает все живое, а вещи и предметы оставляет. Мне даже казалось, что если я выйду сейчас, - прямо со льда  - в город и пройдусь по его заснеженным улицам, то не найду там никого, а только мигающие фонари, пустые улицы и безлюдные супермаркеты. Возможно даже, фантазировал я, что в центральном парке города будут пастись олени, а по главному проспекту — бродить, без тени страха, медведи.

      . .. - шь? - спросил он и я очнулся.
−    Что? - сказал я.
−    Ты мне такие места покажешь? - спросил он.
−    Какие места? - сказал я.
−    Такие где можно летать, как в космосе, - сказал он.
−    Ну, на Земле, - сказал он.
−    Конечно, - сказал я.
−    Ты даже полетаешь, - сказал я.
−    А теперь спи, - сказал я.

Через день мы отправились на «Динамо».

ХХХ

После нескольких занятий подошел, - как я и рассчитывал — тренер, и мы записали мальчика на водное поло. Это очень удобный и практичный вид спорта, он не требует больших бассейнов, и не развивает в ребенке чрезмерный индивидуализм. Так тренер и сказал. Я был с ним полностью согласен. К тому же, мальчику понравилось, что в воде окажется мячик и им можно будет перебрасываться с другими мальчишками. Я был очень обрадован его реакции.

Что угодно, только не рефлексия и, как следствие, писательство в зрелом возрасте.

Я хотел, чтобы он вырос веселым мальчиком, у которого будет много друзей, а командные виды спорта предполагают, что у вас будет все это. И уже спустя каких-то пару дней я водил мальчишку  на водное поло.

И ходить с ним «Динамо» больше не имело смысла. Но мы продолжали, потому что он просил. Там была Ромашка, и ему казалось очень важным ее кормить. Ромашку он очень полюбил. К Мишке он относился, как учительница младших классов - к способному непоседе. Бросив ему кости, мальчик, пыхтя, пробивался по снегу на площадке перед бассейном к крыльцу, где лежала Ромашка. Снега было ему по пояс. Но помочь он не разрешал, это его сердило. Так что я стоял и смотрел, как он проложит дорожку.

Ведь мы, конечно, были первыми посетителями.

Пробившись к ступенькам, он залезал на них, и навстречу ему поднималась Ромашка. Он была совсем уже слабая и ходила, пошатываясь. Казалось, что она здесь и спала. Но меня вялость ее движений не обманывала. Спали собаки в конуре за углом здания, и я знал, что она специально вставала и тащилась сюда, чтобы встретить мальчика. Вероятно, дело было в еде, хотя даже если мы и забывали пакет с жиром и мясом, Ромашка все равно приходила.

Мальчик гладил ее, сняв варежки, и я напоминал себе не забыть вымыть ему потом руки.

Ростом он был чуть выше этой самой Ромашки — нелепого черного пятна на снегу, пошатывающегося, доброго, со взглядом старика, впавшего в детство. Да так, наверное, и было.

Я никогда ничего не чувствовал к собакам — мне не хотелось в детстве, чтобы мне подарили щенка, но я никогда их и не боялся, - поэтому смотрел на мальчика и Ромашку с отстраненным любопытством.

И сейчас так смотрю.

Хотя нет уже ни Ромашки, ни снега, ни бассейна «Динамо». Мальчик, к счастью, есть.

Но он уже не тот.

ХХХ

Мы, конечно, не сдружились. Я просто водил его на бассейн — то на один, то на другой, - и мы много разговаривали о космосе, бомбах (его интересовало, какая сильнее — атомная или нейтронная) и Ромашке. Как-то он сказал мне:

−    Купишь мне собачку? - сказал он.
−    Таксу, - сказал он.
−    Если мама разрешит, - сказал я.

Мама вскоре приезжала, так что я стал потихонечку собирать его вещи. Он посматривал на это, но ничего не говорил. Просто собирал косточки после ужина — я сварил цветную капусту, а потом кусок индейки, - и говорил:

−    Вот, Ромашка позавтракает, - говорил он.

Я кивал, не отрываясь от книги, это были «Супружеские пары» Апдайка, благодаря которым я пережил очередной приступ своего писательского бессилия. Ну, еще позвонил пару раз нескольким своим знакомым, которые, едва лишь узнавали, что я сейчас отец-одиночка, готовы были мчаться ко мне, чтобы составить компанию. В женщинах это что-то будит.

… утром я выходил в угол, где он спал — в студии я просто повесил штору перед его кроватью, - и прислушивался. Меня интересовало, дышит ли он. Он дышал.  Я поправлял одеяло — аккуратно приподнимал над ногами и смотрел, нет ли ничего на коже, -  и отправлялся в тот угол, где кухня. Вынимал из холодильника пакет для Ромашки и клал в рюкзак. Ждал, когда мальчик проснется. Потом я его кормил и мы шли на «Динамо». Там он бросал мою руку у калитки, еле открывал ее, продавливая в снег от себя, и брел — как полярник навстречу арктическому ветру — к крыльцу. Где уже чернела еле встающая Ромашка.

Жир она просто глотала. А косточки догрызал Мишка.

ХХХ

В феврале вернулась мать мальчика и, конечно, забрала его.

Это правильно, потому что дети должны жить с матерью, если мать не пьет, не принимает наркотики и не проститутка. Моя бывшая жена не была ни тем, ни другим, ни третьим. Мы просто не могли найти общего языка. Так что мы с ней и не разговаривали, когда она заехала за мальчиком, и ждала, пока тот поест. И слушала его восторженные рассказы про Ромашку.

−    А Мишка такой плут! - добавлял он с плутовской улыбкой.

Жена глянула на меня. Мы тоже друг другу улыбнулись. Она забрала мальчика и он на прощание меня обнял.

−    Приезжай каждую пятницу, - сказал он.
−    Зачем? - сказал я машинально, и спохватился, но оправдываться и извиняться было уже поздно.
−    Я обязательно буду приезжать, - сказал я.

Он простил меня очень быстро. Не разнимая рук, сказал:

−    За пакетом для Ромашки.

Я стал приезжать к ним каждую пятницу за пакетом для Ромашки. Он называл это «Ромашкины кости» и я не смог объяснить ему разницы. Полтора года каждую неделю, я появлялся, чтобы поговорить с мальчиком и рассказать ему про Ромашку.

−    Вчера она крутилась вокруг меня, будто тебя ждала, - говорил я.
−    На этой неделе Мишка был не в настроении, - говорил я.
−    Собаки ждут не дождутся, когда потеплеет, - говорил я.
−    Ромашка подлечила ногу и теперь даже и не хромает, - говорил я.
−    Мишка поймал крысу, а Ромашка ее отпустила, - говорил я.
−    Ромашка съела все, что ты ей передал, и облизнулась, - говорил я.

Мальчик слушал с восторгом.

Я  не решился сказать сыну, что Ромашка умерла спустя неделю после того, как мать забрала его от меня.

Полтора года я сочинял истории про Ромашку и Мишку, - тот хоть и загрустил после смерти подруги, но жил, - расцвечивая их самыми небывалыми подробностями. Ромашка и Мишка  спасали бассейн «Динамо» от воров и дружили с белочками, клали мне лапы на руку и и передавали привет мальчику. Весной он хотел пойти на «Динамо», чтобы повидать Ромашку, но я его отговорил, сказав, что там нет горячей воды. Летом сказал, что ее вообще спустили и Ромашка уехала поэтому в деревню, сторожить овец.

Следующей зимой я еще что-то придумал.

За два года мальчишка стал отличным пловцом и вытянулся. Он спокойно встретил известие о том, что Деда Мороза не существует и это родители положили под елку тот настольный хоккей. И что вставать рано утром придется из-за тренировок — тоже. Это ему пригодится, знал я, даже в его шесть-то лет. 

А мне  было уже за тридцать, и я каждое утро, - в пять часов, - поднимаюсь, чтобы пройти через пустой парк, и толкнуть крутящиеся ворота бассейна «Динамо». Откуда-то из-под дерева во дворе ко мне бросается желтое пятно — это Мишка, которому я скармливаю «пакеты для Ромашки», приветствует меня, - и я, почесав пса за ухом, поднимаюсь по ступенькам ко входу. Иногда мне чудится, что у двери на полу что-то темнеет

Но это всего лишь тень дерева.

КОНЕЦ