Последнее племя молдаван молилось Матушке-Кукурузе.
−    Матушка кукуруза, меду наварим, пивка набалуем! - пели люди.
−    Дай нам хмелия попити, дай нам зернышка поети,- тянули они.
−    И да избави нас от лукавого русского, и оборони поля наши! - торжественно выводили они.
В лесу, густом и непролазном, словно мохнатка молдавской женщины после Катастрофы — опасная бритва была теперь на три веса золота, - несколько человек в обмотках и лохмотьях из китайских пуховиков, творили обряд. Они стояли на коленях перед гигантской, но зарытой в землю по пояс статуей мужчины с короной на голове и крестом в вытянутой руке. Любой, кто внимательно изучал историю Молдавии до того, как она рухнула в Катастрофе, и бывал в этой стране в начале 21 века, узнал бы в каменном мужчине главный памятник страны - государю Штефану Великому. Беда была лишь в том, что никто историю Молдавии не изучал и до того, как страна рухнула в Катастрофе.
−    По одной простой причине, - объяснял  своим ученикам волхв Сергунька  Ильченко, хоронившийся в лесу с деревенькой.
−    Никому история Молдавии и до катастрофы на хер не была нужна, - говорил он.
В том числе и волхву. Поэтому и он, и вся деревня, - которую Сергунька обслуживал в ритуально-религиозно-идеологическом смысле, - принимали мужика в короне и с крестом за древнее молдавское божество. Единственное, что смущало людей, так это крест в руке идола. Чай, не каменный век какой, а молдаване, - хоть и пережили Катастрофу, - не дикари. Христианская ересь давно уже как из моды отовсюду вышла. Никто, кроме русского супостата, кресту не молится. Но сил на то, чтобы отколоть крест от памятника,-  невесть как оказавшегося в самой глубине молдавских Кодр, - у селян не было. Слишком слабый пошел нынче молдаван. Плохое питание, жизнь в чаще, нехватка солнечного света, продуктов, чистой питьевой воды...
По лесам рыскали экспедиционные карательные отряды русских, которые в ходе кровавых войн после Катастрофы вновь присоединили к себе Королевство Украинское, герцогство Белорусское и графство Молдавское. Экспедиции походили на охоту на людей в фильме «Планета обезьян», которые успели посмотреть те молдаване, что пожили еще до Катастрофы. Сходство усугубляла внешность украинских наемников, которых русские охотно использовали для поимки несчастных молдаван. Но, - верили люди, - все это поправимо. Ведь у нас, молдаван, хоть нас и осталось очень мало, есть еще священная тайна. И, значит, надежда.

Этой-то тайной сейчас как раз и занимался шаман Ильченка и его помощники, двоих из которых он собирался вскоре посвятить в сан Служителей Кукурузы. Давно пора было, ведь Сергуньке исполнялось  на днях сорок лет, а по меркам нынешней Молдавии это было полтора срока человеческой жизни. Войны, охоты русских, экспедиции украинцев, голод, болезни...
В прошлом году, - вспомнил, нахмурившись, глава деревни, кузнец Сорочану,  -от чумы умерло семнадцать человек. Осталось двадцать пять. Это не считая семерых детей, которые вряд ли переживут следующую зиму... Кузнец запахнул поплотнее на груди зеленый ватник, подобранный на месте сожженной русскими соседней деревни — называлась одежда как всегда по-русски смешно, «бушлат», - и сжал в руке молот. Подошел каменному столу у подножия памятника. Подножие — это, впрочем, сильно сказано. Ведь каменный мужик с крестом ушел в землю уже по пояс. Он очень напоминал статую Свободы из фильма про «Планету обезьян». Впрочем, об этом знал лишь человек, лежащий на каменном столе в центре полянки, где проводился обряд — потому что видел этот фильм. Человек был привязан к камню, лицом вниз. Руки его были вывернуты... 
−    Мати земля сыра, рассупонься, - торжественно произнес кузнец и поднял молот.
−    Мати-кукуруза, прими нашу жертву, - сказал шаман Ильченка и приставил осиновый кол между лопаток связанного мужчины. 
Ротмистр оккупационного русского корпуса Клименко, - почувствовав прикосновение  острия к спине, - вздрогнул и заплакал.
Слепыми глазами глядел памятник Штефану на кучку копошащихся у его пояса молдаван...
ХХХ
−    Всем спешиться, подвязать оружие, - велел негромко штабс-капитан Лоринков.
−    В том лесу мятежники, мать их - сказал он.
−    Ворона взлетела! - негромко, но напряженно добавил он, неотрывно глядя на лес.
Над деревьями и правда взлетели птицы. Штабс-капитан Лоринков, второй год прочесывавший Молдавию в поисках туземцев, выполняя приказ о «полном решении молдавского вопроса», улыбнулся. Нет, недаром им в военной академии Тулы были прочитаны труды военного теоретика Роберта Стивенсона «Черная стрела» и учебник по ведению войны в особенных условиях «Семь подземных королей».
Примета — кружащие над деревьями птицы, - никогда не обманывала.
Малограмотная солдатня в отряде Лоринкова и понятия не имела, каким образом  офицер определяет наличие в том или ином массиве людей, и считала штабс-капитана чем-то вроде колдуна. Это Лоринкова, - который скрыл свое происхождение, переметнувшись в ряды Русской завоевательной армии, - устраивало.
До Катастрофы он работал корректором в газете и старательно исполнял в Молдавии роль Пятой Колонны, благодаря чему количество опечаток в изданиях превысило все возможные нормы. Не миновать бы за это увольнения, - вспомнил с удовлетворением Лоринков, - да вовремя грянула Катастрофы. Взорвалась бомбочка, исчезли главные мировые игроки и единственные владельцы атомного оружия — США и Иран. Рассыпались американская и персидская империи, мир вздохнул свободно, и, как и положено, - когда исчезают мировые жандармы, - принялся за резню. Оружия практически не осталось, пришлось вернуться к латам, лукам, стрелам, копьям... Побеждали те, кого было больше, кто был храбрее и кому было плевать, что с ними станут.
−    Стало быть, побеждать стали мы, русские, - подумал молдаванин Лоринков со слезами гордости на глазах.
Путь его к офицерству не был прост. Лоринков заманил в подвал русского солдата, пообещав показать бочку вина, и зарезал там беднягу. Выправил на себя его документы. Потом добрался до России. Два года в командном училище в Туле, несколько месяцев практики на молниеносной Прибалтийской войне — причем латыши напали первыми, по старинке надеясь установить в России свои порядки, как в 17-м, - и вот, он уже в Молдавии. Здесь Лоринкову предстояло зачистить весь запад бывшей независимой Молдовы, что он и сделал в кратчайшие сроки. Он уничтожал молдаван свирепо, как и полагается настоящему предателю.
За это он получил чин штабс-капитана и ответственное задание.
−    Выполнишь его, сынок, получишь следующий чин, чин хорунжего, - сказал седоусый русский полковник Гельман, прибывший в Молдавию на инструктаж.
−    Только помни, - добавил полковник, отличившийся по время Еврейской резни, когда евреи вырезали всех биробиджанцев, - если не справишься, повесим тебя самого у дороги.
−    Как ренегата и молдавашку, - сказал полковник.
−    Кстати, рожа у тебя какая-то странная, - сказал полковник, щурясь пристально.
−    Молдавская у тебя какая-то рожа, - сказал полковник Гельман.
−    Не как у нас, у чистокровных русских, - сказал он.
−    Никак нет, - сказал штабс-капитан Лоринков, - ошибаться изволите, мой полковник.
−    Это я от пыли и походов почернел, - сказал Лоринков.
−    Работа нервная, все время на солнце, да на открытом воздухе, - сказал Лоринков.
Полковник нехотя кивнул, отошел. Стал наблюдать за тем, как отряд Лоринкова разорял деревеньку Шарпены. Сначала подожгли все дома, потом согнали местных жителей на обрыв над Днестром. Насчитали сто пятнадцать душ. Жирный улов, отметил про себя Лоринков. Галантно уступил полковнику Гельману право вести окончательную расправу. Тот, расцветший, поправил на плечах цветастые эполеты, запахнул шикарный, - золотом шитый, - халат с наклейками (Лоринков мельком заметил Мики-Мауса, культурного героя эпохи до Катастрофы). Поднял маузер. Визгливо заговорил:
−    Молдаване! - взвизгнул полковник Гельман.
−    Нам, русским, необходимо жизненное пространство, которое вы занимаете, - сказал он и выстрелил.
Выстрелил еще раз. Еще. С недоумением поглядел на маузер.
Штабс-капитан Лоринков вышел из строя, - снял предохранитель на оружии, которое полковник так и держал в вытянутой руке,-  и вернулся к коню. Снова прыгнул в седло. Полковник благодарно кивнул. Толпы сельчан глядела на него тупо, без надежды. Дети уже и не плакали даже. Это хорошо, подумал Лоринков. Он не выносил, когда плачут дети. Но был безупречно жесток — всплыви правда о его происхождении, не миновать штабс-капитану петли... Лоринков, впрочем, молдаван особо и не жалел.
−    Неумолимая блядь диалектика, - сказал он самому себе, решив раз и навсегда решить вопросы национальной самоидентификаци, и не возвращаться к нему.
−    Кто дал себя уничтожить, тот лох, - сказал капитан зеркалу, бреясь.
−    А я не лох, - сказал и правда смышленый капитан.
После чего, на всякий случай, разбил зеркало...
… Полковник Гельман договорил речь — Лоринков запомнил что-то про «комплекс фрустрации», «расстрел как инсталляция» и «сам-то подался в культуртрегеры, потому что бездарное говно», - и махнул платочком. Каратели принялись теснить толпу к обрыву. Мужчины старались держать напор военных до последнего, матери плакали.
Потом и дети зарыдали...
Лоринков отъехал на несколько метров, и глядел, как отрываются от обрыва один за другим молдаване и, кружась нелепо, словно изломанные куклы, падают на известковые скалы внизу. Некоторые, поняв бессмысленность сопротивления, сбрасывали детей, потом прыгали сами. Постепенно скалы стали бурыми. Людей на краю обрыва оставалось все меньше. Лоринков перевел взгляд на полковника Гельмана и с удивлением увидел, что тому плохо... 
Вечером, - когда отряд, по обыкновению, перепился и трахал тех женщин, казнь которых отложили до завтра, - полковник держал речь перед офицерами:
−    Кого мы растим? - сказал он.
−    Неврастеников, психопатов и алкоголиков, - сказал он.
−    Нам не нужна бессмысленная жестокость, - сказал он.
−    Мы Решаем Вопрос, а не предаемся извращенному садизму, - сказал он.
−    Отныне убивать всех быстро, - сказал он.
Штабс-капитан Лоринков, вспомнив речь полковника, ухмыльнулся. Легко сказать «быстро». А как сотню человек быстро перебить, если из оружия у тебя только мечи да копья, а огнестрел лишь у больших начальников? Но перечить полковнику никто не стал. И он, сжимая в руках пакет с подарками, - коврик из волос молдаванки, ожерелье из зубов молдаван, чашка из черепа, - отбыл в какую-то свою Пермь. А мы остались, подумал Лоринков. И, вспомнив, задание, помрачнел. Оглядел отряд.
Все спешились. Все старались не шуметь — штабс-капитан был человек злой, на расправу скорый, - и глядели на лес. Для них это было лишь очередной зачисткой. Лоринков же знал, что от сегодняшней операции зависит его будущее. Ведь именно здесь находятся последние три десятка молдаван — остальных просто не осталось. И он, штабс-капитан Лоринков, должен не только уничтожить тридцать последних молдаван на земле, но и выпытать у них Тайну.
−    Кукурузный мед, - вспомнил Лоринков страшный шепот полковника.
Улыбнулся. Вечно в Русском Штабе что-то выдумывают. Но перечить нельзя — в Москве у власти сейчас полно евразийцев и мистиков. На Дальнем Востоке коллегам Лоринкова приходилось искать Священного Тигра Шамбалы, праправнука того тигра, которого, якобы, поцеловал в десны взасос легендарный и полумифический правитель Древней Русской Федерации святой Владимир, в Азии — перстень Чингис-хана, в Архангельске — Великого Моржа Урги. Даже в Эстонии пришлось работать, потому что какому-то обкуренному евразийцу померещилось, будто там можно найти Священную Шпроту Балтики. Дошли до того, что искали, как священную реликвию, матрац, который, - якобы, - трахался с каким-то стопроцентно русским святым, умученным за свободу, Витькой Шендером, и Витька от матраца понес, но был умучан, будучи в положении, что усугубляло вину его мучителей... Мракобесие цвело.
Все это, конечно, глупости, думал Лоринков.
Но начальству не перечил, ведь жизнь человеческая после катастрофы стоила даже меньше, чем ничто...
Поэтому Лоринкову ничего не оставалось, кроме как ответить «есть» на приказ найти священный напиток недобитых молдаван. Кукурузный мед... Штабс-капитан в существование такого напитка не верил, конечно, но... В любом случае, сейчас это выяснится, подумал он. Тридцать последних в мире молдаван — вот они, тут. В лесу... Ну, не считая его, но он-то давно уже не молдаванин...
Отдал небрежно стремя от лошади денщику, Сергуньке Эрлиху, из одесских жидков. Того Лоринков подобрал после погрома, выправил новые документы на Чистоту Крови, и теперь Сергунька каждый взгляд штабс-капитана ловил с благоговением. А Лоринков, до поры до времени не вынимая палаша, - чтоб не блеснул, - пошел, пригнувшись слегка, к лесу.
Отряд последовал за ним, на ходу разворачиваясь в цепь. 

ХХХ
−    Хряк, - сказал пленный ротмистр и страшно плюнул куском легкого.
Розовое, оно пузырилось, и напоминало кусок окровавленного мыла. Ротмистр забился на камне, но туземцы, ухватившие его за руки и ноги, не дали несчастному пошевелиться. Так, - мыча из-за веревки в зубах и дергаясь из-за осинового кола в теле, забитого со спины, - ротмистр и стал умирать. .
−    Мать-кукуруза, прими! - сказал шаман и кивнул кузнецу.
Тот выдернул кол из спины ротмистра, перевернул еще теплого пленного на спину и саданул ему молотом по лбу. Потом еще раз и еще. Треснул череп. Прицелившись получше, Сорочану снес, наконец, половину черепа. Из головы живого еще, - но уже отключившегося - вояки, стали зачерпывать мозги, словно из чаши... Рвались сосуды, но шаману, вошедшему в транс, уже не было противно. Над памятником Штефану кружило воронье... 
−    Мати-кукуруза, дай испить! - крикнул шаман.
От котла, дымившего на краю опушки, отошла одна из женщин. В руках держала она парадную, эмалированную — всю в трещинах, - кружку. Курился над кружкой дымок. Шаман принял варево торжественно, стал наливать в голову тела, которое усадили. Скреб ногами землю ротмистр, дергался, словно препарированная лягушка... Волхв, улыбнувшись небу, стал наливать в пустую голову жидкость. Поместилось пять чашек.
−    В хорунжего бы и все семь влились, - подумал кузнец.
−    Хорунжие поумнее, - подумал он.
−    А в прапорщика так и все десять, - подумал он.
Сколько чашек кукурузного меда поместилось бы в голове Сержанта, кузнецу даже и думать не хотелось. Ведь Сержант был в новой табели о рангах главнокомандующим всех войск.
К сожалению, от старых армий — до Катастрофы, - сохранились лишь смутные воспоминания и названия должностей и званий. Какое из них стояло над каким и под каким, определить было уже невозможно, поэтому их разбросали в произвольном порядке...
Наконец, голова жертвы заполнилась кукурузным медом.
Шаман жестом призвал к себе жителей деревеньки.
−    Пей мед кукурузный, пей жизнь матушки кукурузы, - говорил он каждому.
Туземцы  по очереди подходили к дергающемуся еще телу и отпивали по глоточку из дымящейся головы. После этого каждый получал кружку кукурузного меда уже из котла. Люди краснели, улыбались, становились раскованнее...
Кукуруза нынче была на весь золота, выращивали ее от силы килограммов десять за год. Основной едой стали кора да лебеда. Из кукурузы же готовили священный мёд по рецептуре старинного «молдавского вина». Такого древнего, что установить, что именно это был за напиток и из какого злака готовился, было уже невозможно. Рецепт хранили втайне от русских оккупантов и передавали от деревни к деревне...
Шаман Сергунька знал, что окрест леса все опустело, и всех, кроме них, вырезали. Об этом ему сказал дух Матушки-Кукурузы, ну, или, - если честно, - это Сергунька подслушал, когда прятался у дороги, а по ней проезжали двое выпивших спирта русских офицеров...
Между тем, обряд закончился. Голову ротмистра вычерпали до конца. Тело бросили к подножью каменного идола с короной. Началась пирушка. Люди, умиравшие от голода и холода, старались взять от краткого мига веселья все. Некоторые уже залезли на корону Штефана и блевали оттуда прямо на тех, кто совокуплялся у пояса идола. Кто-то пел «Меланхолие дулче мелодие» и тряс головой. Шаман Сергунька Ильченка  улыбался, глядя на свой народ.
−    А ведь это и есть весь мой народ, - подумал он со слезами на глазах.
−    А ведь я плачу, - подумал он.
−    Я плачу, и это так прекрасно, - подумал он еще. 
−    Я словно Ахилл, - подумал шаман, до Катастрофы преподававший литературу в школе для отсталых детей.
−    Ахилл из издания «Одиссеи» для средних вспомогательных школ для детей с задержками в развитии, - подумал он. 
Впрочем, слезы можно было списать и на крепкое хозяйство одного из учеников, который спьяну оприходовал шамана сзади, перепутав его с женщиной. Немудрено, ведь волосы у всех были длинными и завшивленными одинаково... Это, кстати, - и волосы и хозяйство ученика сзади, - вдвойне и втройне роднило шамана Ильченку с древнегреческим героем... Что же послужило причиной моих слез, подумал шаман, - рыдая все сильнее, -  и решил выяснить это, прибегну... 
Тут-то на опушку и выбежали солдаты.
ХХХ
… Спустя какой-то час полянка стала выглядеть еще более разнузданно. Теперь она напоминала поле на каком-нибудь рок-концерте еще в те времена, когда в мире существовали электронные музыкальные инструменты, хипстеры, пидарасы, и радио для мужественных и хипестров и альтернативных пидарасов, «Наше радио»...  Солдатня разгромила шалаши туземцев, и некоторых из них вздернула прямо на руке каменного идола. Штабс-капитан Лоринков глазам своим не верил. Памятник Штефану Великому! Как он здесь, в лесу, оказался? Надо будет пустить его по Днестру, подумал Лоринков, и подталкивать баграми до самых порогов...
−    Впрочем, о чем я, - подумал Лоринков.
−    Памятник ведь каменный, - подумал Лоринков.
−    Он же утонет, - подумал Лоринков.
Нервы сдают, подумал он, и потрогал носком сапога пустую голову  ротмистра, ужасно умерщвленного туземцами. Если бы не снятая верхняя часть черепа, то ротмистр выглядел бы  живым.
Отсутствие мозга мало что меняет в выражении лица военного,  - подумал с непроницаемым выражением лица штабс-капитан Лоринков.
Глянул в небо. Солнце уже опускалось к руке Штефана с крестом, которым памятник молчаливо осенял все, происходящее под ним. Следовало поторопиться. В первую очередь надо разобраться с детьми, знал Лоринков, который терпеть не мог, когда плачут дети. Из-за этого над штабс-капитаном часто подтрунивали коллеги. Что поделать, у каждого свои слабости... Солдатня, знавшая это, смотрела выжидающе. Лоринков кивнул, и ткнул в сторону детей рукояткой палаша. Отвернулся. Спустя пару минут вновь взглянул. Дети валялись в углу, быстро порубленные, без издевательств...
−    Баб теперь кончайте, - велел штабс-капитан.
Баб порешили не так быстро, и тут уж поделать штабс-капитан ничего не мог. К тому же, на курсах офицеров в Туле русский инструктор, - бородатый чечен, попивавший спирт из самовара, - объяснил множество важных вещей. Среди них была и такая.
−    Нет никакой биля смысл давать биля приказ который биля один хер никто биля не станет биля выполнять, - сказал чечен.
−    Это биля только подрывает твой биля авторитет биля командыр, - сказал чечен.
−    Ты биля ни в автаритет после такого биля, - сказал чечен.
−    Вот так биля, - сказал он.
Лоринков не собирался подрывать свой авторитет командира. Так что он спокойно досмотрел, как солдаты дотрахают женщин, и повесят их. Приступят к мужчинам...Когда и тех начали, смертно мучая, убивать, Лоринков велел остановить расправу.
−    Двоих мне оставить, - велел он.
−    Для допроса, - пояснил он солдатам.
По стечению обстоятельств, последними оказались шаман и кузнец. Лоринкову принесли корягу поудобнее, и штабс-капитан со вздохом уселся. Посмотрел скучающе на дикарей молдаванских. А ведь прямо трагедия из Красной книги, подумал он. Последние две особи вымирающего вида, подумал он. Сами виноваты, подумал он. Преимущества империи очевидны, подумал он. Не было нужны воевать с Римом, следовало стать римлянином, подумал он. Как же от них воняет, подумал он. С этого и решил начать.
−    Вонючки, блядь, - сказал капитан.
−    Вы, вонючие друзья мои, последние две особи вымершего вида, - сказал штабс-капитан.
−    Желаете сохранить себе жизнь, поделитесь со мной тайной, - сказал он.
−    Кукурузный мед, - сказал он.
−    Рецепт, - сказал он.
Мягко улыбнулся. Склонил голову.
Из-за закатного Солнца над головой Штефана венец государя окрасился красным. Штабс-капитан Лоринков вздрогнул. Русская солдатня, безразличная к cultural references молдавского менталитета, разбрелась по полянке.
Гремели котелки, закипала в них водка, доставался из карманных матрешек пайковый кокаин...
ХХХ
… на втором часу кузнец не выдержал и стал кричать. Уж больно неотесанной была солдатня, по очереди подходившая к нему выпытывать секрет Кукурузного Меда. А шаман, - хоть и сильно скрипел зубами, - но молчал. Так бы и бились безрезультатно каратели над двумя последними молдаванами, если бы не смышленый денщик Лоринкова.
−    Ваше сиятельство, - сказал он тихонько штабс-капитану.
−    Да вы гляньте на этого пидара, - сказал он штабс-капитану, указав на шамана.
−    Да он же наслаждается, - сказал денщик.
И верно, подумал Лоринков, прилягший отдохнуть, пока солдатня трахала пленников.
−    Молодец, азиат, - потрепал он по макушке денщика.
−    Перехваливаете, ваше сиятельство, - сказал Сергунька.
−    Отставить, - велел штабс-капитан солдатам.
−    Бить по пяткам! - велел он.
После этого, наоборот, шаман начал орать, а кузнец запыхтел, но не проронил ни крика. Капитан, спросонья, щурился на опушку, трупы туземцев, остывшие котлы... Как всегда, когда поспишь днем, болела голова.
−    Капитан, - сказал вдруг кузнец, у которого на ноге из-под окровавленного мяса показалась кость.
−    Ну? - сказал Лоринков.
−    На пару слов, капитан, - попросил кузнец.
−    Слушаю, - сказал Лоринков, подойдя, и глядя брезгливо.
−    Капитан, я расскажу, - сказал кузнец шепотом.
−    Только шамана убейте, - попросил он.
−    Стыдно... предавать, - сказал он.
Экий стервец, подумал удивленно капитан. Животное животным, а однако же, и человеческое не чуждо... Не забыть бы записать, подумал Лоринков, мечтавший втайне сделать писательскую карьеру и издаться где-нибудь в Костроме, где, по слухам, работали еще цеха переписчиков. Потому, кстати, Лоринков и переметнулся к русским.
−    За то, чтоб книжку издать, - говорил честолюбивый Лоринков, - можно и родину продать!
Правда, как и все молдаване, не очень задумывался о том, что книжку сначала нужно написать. Впрочем, все это далекое прошлое, знал Лоринков. Как и его происхождение, о котором капитан уже и забыл. Это было... словно труп в кухонном шкафу, подумал Лоринков, так и не выучивший русский язык как следует. Это его, впрочем, нисколько не выдавало. Все русские военные говорили по-русски очень плохо... 
Лоринков кивнул, подошел к шаману. Обнажил палаш, примерился, размахнулся... Покатилась голова предпоследнего молдаванина по окровавленной траве, и остановилась прямо у пояса в землю ушедшего Штефана... Равнодушно глядел основатель молдавской нации на то, как умирали последние люди ее... Солнце наполовину уже за лесом скрылось...
−    Ну-с, животное, - сказал штабс-капитан Лоринков кузнецу.
−    Теперь изволь рецепт Кукурузного Меда поведать, - сказал он. 
Кузнец, скрестив руки на груди, гордо ответил:
−    Умрет он вместе со мной.
−    А шамана я потому попросил убить, чтоб не выдал он секрета, - сказал кузнец.
−    Не был я уверен в шамане, - сказал кузнец.
−    А мне смерть не страшна, - сказал кузнец.
−    С народом моим помру, - сказал он.
−    И рецепт меда кукурузного навсегда в могилу уйдет со мной, - сказал он.
−    Так надо, - прохрипел он.
−    Тайна кукурузного меда уйдет в небытие... - сказал он.
−     … вслед за последним молдаванином, - сказал он.
И ушел в небытие.
Глядя на то, как солдаты пытаются привести в чувство кузнеца, забитого до смерти, штабс-капитан Лоринков вынужден был признать, что туземец оказался прав. Как ни пытали кузнеца, он предпочел умереть. И, стало быть, кукурузный мёд, вслед за молдаванами, птицей додо и стеллеровой коровой, ушел в прошлое навсегда, знал Лоринков.
Все это, впрочем, казалось скучным и неинтересным.
Штабс-капитан понял вдруг, что очень устал.
И ничего, - совсем ничего, - не хочет.
ХХХ
Ночью штабс-капитана разбудил слабый шепот.
−    Ваше высокоблагородие, - шептали над головой капитана.
Тот, не удивившись, сел. Денщик всегда предпочитал стучать на провинившихся по  ночам. Но на этот раз разбудил он капитана совсем по другой причине. В руках денщик держал табличку из глины.
−    Ваше превысокоблагородие, - сказал тихонько денщик.
−    Ваше королевское величество, - сказал он.
−    Пока вы изволили отдыхать, я тут рецептик, - сказал он.
−    Того... - сказал он.
−    Они, его, оказывается, в тайнике хранили, - сказал он.
Бережно протянул Лоринкову табличку с рецептом кукурузного меда. Штабс-капитан сел. Храп раздавался над поляной. Вдалеке маячил неясной тенью памятник Штефану. Пахло невыносимо трупами, которые, конечно же, не закопали. Лоринков потер виски.
По низкому бессарабскому небу сползали крупные да влажные, - словно слезы - молдавские звезды... А ведь я один теперь, совсем один, понял Лоринков. Последний из молдаван, вдруг вспомнил все про себя  он...
Молчал штабс-капитан долго. Денщик смотрел выжидающе.
−    Молодец, Сергунька, - сказал Лоринков.
−    Будешь за это у меня еще и ординарцем, - сказал он.
−    Ваше благородие, - сказал Сергунька, упал на колени и вдруг заплакал.
−    Я ведь... ваш благородь... я ведь знаю... все про вас, - сказал он, рыдая.
−    Я ведь и сам — последний еврей... - сказал он.
−    Я никому не скажу ваше благородие, я на вас век молиться бу... - сказал он.
Лоринков, словно с недоумением  глядя на затылок денщика, бросившегося целовать левую руку, выхватил палаш правой. Отойдя на шаг назад, рубанул что есть силы.  Поглядел, как денщик уткнулся лицом в землю, словно на вечерний намаз. Отвернулся брезгливо от разрубленного затылка. Посмотрел на табличку, шевеля губами, потом  бросил ее оземь.
Наступил, растоптал.
−    Сергунька, Сергунька, - сказал он трупу, повышенному до ординарца.
−    Вы, евреи, себя еще понапридумываете, - сказал он задумчиво.
−    А мы, молдаване, и правда кончились, - сказал он грустно.
Вышел из лесу, побрел к холму у реки. Там остановился и огляделся. Шумел где-то внизу Днестр, усеянный отражениями звезд. Молдавская ночь — жирная, густая, словно вино, которое ренегат Лоринков, конечно же, помнил, - окутывала мир. Выглядел он сейчас совсем как до войны. Словно и не было Катастроф, резни, бойни, горя, бед... Ночь все спрятала, и выглядела сейчас Молдавия непривычно мирной, непривычно тихой, непривычно спокойной. 
−    Да, - сказал капитан.
Достал из кармана пистолет, украденный в штабе когда-то.
−    Тайна кукурузного меда и правда уйдет в небытие... - сказал капитан.
−     … вслед за последним молдаванином, - сказал он.
Но потом опустил руку и сидел над рекой до самого утра. Лишь когда звезды перестали отражаться в посветлевшем Днестре, штабс-капитан решился.
От выстрела над лесом взмыло воронье.
КОНЕЦ