Шмяк! Секунду назад я чмокаю на прощание его прямо в усы, говорю «арривидерчи, малыш!», потом «свободен малыш», и растопыриваю пальцы. Бедняга не успевает даже последнего «мяу» сказать, и летит прямо спиной на асфальт. Нет, он конечно типа того, что не просто спиной летит, а всячески кувыркается, он же типа не простой мудозвон типа меня там, или вас... Не-е-т, он Кот!

−    А Коты устроены так, что у них вестибулярный аппарат как у неваляшки, как его не брось, он всегда упадет на лапки! – сказала бы мне важно Ира.

Ха! Поглядел бы я на нее в этот момент, когда ее любимый кот, простите, - Кот, она именно так и произносила, с большой буквы, - сделал короткое «хэх», шмякнувшись об асфальт с высоты пятнадцати этажей. Какой аппарат, какие лапки...

Жалкая куча дерьма и мочи, вот кем оказался ее любимый, ее обожаемый кот – и я больше не намерен писать это гребанное слово с большой буквы! кот, кот, кот! - по имени Фунтик.

Ну, то есть по прозвищу, но попробуй вы сказать это моей обожаемой Ирине. Она бы моментально оглядела вас с ног до головы и в обратно направлении – что-то вроде сканера в аэропорту, ага, да вы бы и почувствовали себя под сканером. А еще бы вы почувствовали себя полным кретином. Потому что Фунтик, - популярно объяснит вам Ирина, -  это Имя. Имя Кота.

Вернее, уже просто кота, который грохнулся об асфальт, и никакая вестибуляция ему, блин, не помогла. По крайней мере, так я мог судить, глядя, как из-под черной точки на асфальте моментально расползается лужа. Кровь и моча. Так проходит слава земная, или как там говорили эти гребанные греки? Умоляю вас, не нужно пояснений о том, что это говорили римляне: я, в отличие от некоторых, не тупой, просто мыслю ассоциативно. Все ясно? И вообще, советую относиться ко мне уважительно, потому что был один такой, да сплыл. И звали его, ага, да вы просто провидцы, так точно – звали его кот по прозвищу Фунтик.

Самое смешное, что все эти заморочки из фильмов – ну, знаете, когда главный герой сбрасывает с небоскреба злодея в конце фильма, или злодей сбрасывает подружку главного героя с небоскреба в начале фильма, после чего герой будет весь фильм искать злодея, чтобы сбросить его с небоскреба в конце фильма... - в общем, тот момент, когда падение становится замедленным, это правда. Мне кажется, этот чертов Фунт летел вниз целую чертову вечность. Мне хотелось бы верить, что он смотрел на меня с ненавистью. Что же. По крайней мере сдох, как мужик. Жил он, надо сказать, вовсе не так, из-за чего, собственно, меня и достал. Да, считайте меня придурком. Я убил его всего  по одной причине.

Жена постоянно сравнивала меня со своим гребанным Котом.

Фунтик то, Фунтик се. По ее словам выходило, что этот вечно пахнущий, вонючий, везде оставляющий свою шерсть кот вовсе не кот, а Перевоплотившееся Божество. Рама. Кришна. Скромный, милый, добрый, искренний, преданный, настоящий друг, и чуть ли, чтоб его, джентльмен. Иди ко мне Фунтичка, говорила она, и эти оба устраивались на кресле поудобнее, чтобы посмотреть сериал, пока голодный монстр – да, здрасте, это типа я, - не обожрется на кухне и не придет в нормальное расположение духа. А оно у меня, вынужден признать, случалось все реже. И во многом благодаря этому долбаному коту! Это если на самом деле. Если же по словам Ирины, то все это в силу особенностей моего характера, моей работы и вообще меня.

−    То есть, бля, ты хочешь сказать, что я ни хрена в этой жизни не стою, и неисправим, потому что дерьмо и страсть полаяться у меня в генах, да? - спрашивал я, еле сдерживая себя, вдобавок еще и потому, что На Кухне Блин Опять Ничего Не Готово!

На что она всегда находила универсальный ответ: усаживалась пореветь на кресло перед телевизором,  по которому идет очередной гребанный сериал. Да еще и этот кот, звякнув на прощанье своими мудами – я буквально слышал как они звякали! не могли они не звякнуть! уж больно похожи они у него на колокольчик!  - глядел на меня с торжеством минуты две, после чего подходил к ней и оп-па, одним прыжком оказывался у нее на коленях. Хотел бы я так уметь!

Ну, а кроме этого он бесил меня тем, что постоянно пытался нагадить мне в тапки. Причем виноват оказывался я. Кот, говорила Ирина, после чего повторяла – Кот – так вот, Кот хочет привлечь твое внимание к себе. Ты не уделяешь ему внимания. Животные как женщины. Им нужно внимание. Когда нет внимания, они устраивают скандалы, чтобы ты на них взглянул. Ты хочешь сказать, что я еще и трахать его должен, вечно порывался спросить я, но сдерживался. Я ведь любил жену, да и сейчас люблю, чтобы она там себе не думала и не говорила.

Ладно, говорил я. Пусть держится от меня подальше, засранец, и все. 

Он так и делал: когда Ирины не было дома, этот паршивец ходил исключительно под мебелью, причем сам. Ошибку он совершил один раз. Мне этого хватило. Я его пришил. Думал сначала отрезать ему муды, но потом понял, что это чревато разводом, поэтому просто взял его за лапы – приманив консервами, так бы он хрен ко мне подошел – и высунул руки в окно. После чего шутливо чмокнул его в нос – вернее в воздух у носа, потому что он уже сообразил что к чему, и был настроен вынуть мне глаз на прощание, - и разжал пальцы. Он, циркач, блин, смешно так царапнул лапками воздух и шмякнулся. Прямо посреди огромной буквы «О» из фразы, которую я написал краской ночью под окнами дома несколько лет назад.

С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ ЛЮБИМАЯ

К счастью, остатки выделений кота оказались не столь прочными, как специальная краска, которой я делал надпись, и уже через пару дней  ее ничто не портило. Кстати, сам Фунтик умер не сразу, так что и поговорка про них, ну, про семь жизней кошек – насчет котов там ничего не было, но, я так понимаю, там смысл в видовых отличиях, а не гендерных, - тоже оказалась правдой.  Он, паршивец, встал, и, пошатываясь, отошел к дереву. Я быстрехонько пошел к двери, наскоро сунув ноги в туфли, и, не воспользовавшись лифтом, выбежал из подъезда.

Кот глядел на меня внимательно, но ничего личного в его взгляде я уже не обнаружил. Смирился, подумал я, и, специально для соседей, погоревал. К счастью, Фунтик сдох прямо на улице, и мне не пришлось тащить его в дом, и горевал я недолго. Правда, когда бедняга вздохнул в последний раз – причем именно вдохнул, а выдохнуть уже не смог – я растрогался. Неприятно было представить себя на его месте. Но в коридоре, разуваясь, я перестал  жалеть этого долбанного кота.

Урод насрал мне в ботинки!

                                              хххх

Я не зря говорю, что представил себя на его месте и растрогался. Знаете, у людей есть конек? Ну, там, кто-то играет в шахматы лучше всех в районе, кто-то умеет играть на ложках, кому-то удается готовить самый вкусный плов. По этому поводу говорят – вот его конек. А есть анти-конек. Это когда у тебя что-то НЕ получается лучше всех.

Излишняя впечатлительность, вот мой анти-конек.

Я, фотографируя трупы для бюллетеня МВД, только и делаю, что представляю себя на их месте. Зарезанные, придушенные, уснувшие в постели с сигаретой – это, я вам скажу, самое худшее, - обвислые, обделавшиеся, мертвые, ужасные... Не могу сказать, что они преследуют меня по ночам. Но днем – уж точно. Я ведь фотограф криминальной полиции. Ирина говорит, что это и испортило мой характер. И что тот наивный искренний мальчик с параллельного курса, в которого она влюбилась когда-то, вовсе не я нынешний. 

- Я так понимаю, что я уже не твой котик? - хочется мне спросить ее.

Но я сдерживаюсь. Я одержим идеей спасти брак. Ведь я люблю жену и совершенно не представляю себе, что буду делать когда – я не пишу «если», потому что для меня это дело решенное – Ирина уйдет от меня.  Уйдет она вот-вот, но я не думаю об этом. Вернее, стараюсь не думать, как старается не думать о скорой смерти безнадежно больной раком. День прожил, и ладно.

Ладно, если честно, в чем-то она права. У меня и в мыслях не было становиться работником криминальной хроники. Я был, как это говорят? наивным романтичным юношей. Что же. Тем лучше что я стал нормальным взрослым мужчиной. Конечно, в моей работе есть минусы. Например, я не люблю фотографироваться, потому что только и делаю, что снимаю покойников. Из-за этого у меня профессиональная привычка уклоняться от объектива. Ни на одном семейном торжестве ни мои, ни ее, так их, родственники, не сумели меня заснять.

−    Проваливай из кадра! - то и дело ору я кому-нибудь.

Живые в кадре мне не нужны. От них одна морока: живых на фотографиях для архива МВД быть не должно. Если это не рецидивисты в бегах, конечно. Но рядом с такими никто и сам не захочет становиться... Хотя, ладно. О работе я стараюсь не болтать. Не то, чтобы она секретная. Просто приятного там мало. И, в общем, говорю это все для того, чтобы вы поняли, почему меня трудно сфотографировать. И вообще со мной разговаривать.

А вовсе не потому что я бирюк, как говорит Ирина.

Разумеется, я не такой мужлан, каким стараюсь казаться – это защитная мера, на работе в полиции иначе нельзя – но уже и не тот гребанный идеалист, который шел сдавать документы на факультет филологии, отделение средневековой литературы. К дьяволу. По крайней мере, я сейчас зарабатываю как сто филологов. Одна из которых, кстати, моя Ирина, которая подрагивает лопатками, спрятав лицо в ладонях.

−    Он не мучился, - утешаю ее я, и глажу по спине. - Ну, почти...

Сбивчивая история про то, как ко... Кот решил поваляться на подоконнике, а за ним эта слабость наблюдалась и раньше, сработала. Ирина меня не подозревает, и мы торжественно предаем тело засранца земле в парке возле дома. Ира плачет и даже две недели спустя сбегает из дому по вечерам погрустить у могилки, выложенной камешками. Чем бы ее развлечь, думаю я, возвращаясь с работы, и попивая пивко. Чем бы поднять ей настроение?

И натыкаюсь на плакат на столбе.

«Чудо-кошки Куклачева. Впервые в городе!»
 
                                              хххх

−    А сейчас Мурзик спляшет на канате! - говорит этот размалеванный чувак, и кот правда, ей Богу! начинает плясать на канате.

Ну и дела! А я -то думал, что эти полосатые и шерстистые дармоеды совершенно никчемные и не обучаемые животные. И вот, на тебе. Кот пляшет на канате, толстый размалеванный чувак – хрен поймешь, сам Куклачев или его двойник, а что? у нас тут мало кто узнает его в лицо, тем более такое накрашенное, поверьте – приплясывает рядом с канатом и котом, а вокруг столбиками стоят еще кошки. Много кошек. Кого-то они мне напоминают. Точно. Сурки бля! Как сурки, которые в степи столбиками торчат. Ну и потеха. Я поворачиваюсь к Ирине, и вижу, что она... плачет. Наверное, думаю я, все снова сделал не так: эти гребанные кошки вместо того, чтобы развеять ее, напомнили ей о Фунтике. Но все оказывается сложнее.

−    Это неправда! - кусает губы она, когда мы возвращаемся домой.
−    Это все неестественно, понимаешь?! - сжимает она кулачки.
−    Коты свободные, вольные животные, и заставлять их быть клоунами нечестно, жестоко и вообще свинство! - снова плачет она.
−    Гм, - говорю я.

Больше я ничего сказать не в состоянии. У меня вообще проблемы с выражением чувств и эмоций. Ты никогда не говоришь мне, что любишь меня, как-то сказала мне Ирина. Да ну, сказал я. После чего попробовал что-то сказать, но получилось лишь «давай потрахаемся» с подхихикиванием. Что поделать. Таков я. Стоит мне начать говорить о любви, как у меня во рту появляются, откуда ни возьмись, тонны жеванной бумаги.


−    Котик спляшет! - говорит размалеванный Куклачев ну, или кто там под него косит.
−    Котик спляшет! - слегка бьет он тонким прутиком кота и тот, во блин потеха, пляшет!

Я хихикаю, но, поймав на себе ее взгляд, поджимаю губы.

−    Котов за то и любят, - продолжает объяснять она, когда мы уже дома, - что они свободны и независимы.
−    За то, что они приходят к тебе просто потому, что приходят, а не за подачку, - всхлипывает, укладываясь, она.
−    Они любят нас просто так! - жалуется она, когда я даю ей успокоительное и снотворное.
−    Просто так.. - бормочет, засыпая, она.

Я сижу немного, глядя на ее профиль в комнате, полной света от фонаря напротив нашего окна. Года три назад, когда мы сошлись окончательно, Ирина жаловалась на то, что свет ей мешает. Я взял спиленный ствол в отделе экспертизы и расстрелял этот гребанный фонарь на хрен. Вместо того, чтобы меня похвалить, она расстроилась, и велела оплатить установку нового. Что ж поделать. Сейчас я нахожу ее идею не такой уж плохой: ведь благодаря свету я могу видеть ее лицо. Оно удивительно безмятежно. У меня красивая жена. Еще один минус в мой черный блокнотик: шансы на то, что такую не уведут у не очень привлекательного мужчины, - а я реально оцениваю свою невысокую, блин, привлекательность, - высоки. Учитывая мой характер, высоки заоблачно. Поначалу мы списывали наши проблемы на то, что это притирка. Сейчас понятно, что никакой притирки нет. Мы просто не созданы друг для друга. Красавица и, бля, Чудовище.

Уходя, я прикрываю окно занавеской.
                                                    хххх

−    Мяу! - возмущенно говорит эта паскуда и впивается мне зубами в руку.
−    Блин, идиот, или идиотка, кто ты там, - терпеливо говорю я,  - в темноте-то хрен поймешь, что у тебя между ног, и есть ли оно там вообще. Отпусти руку!
−    Мяу! - бормочет это полосатое нечто, и грызет руку.

Я сжимаю зубы, и отцепляю от себя кошку. Бросаю ее в приоткрытое окно. Нет-нет. На этот раз я типа Чип и Дейл для этой гребанной усато-полосатой команды котов и кошек. Помещение на первом этаже, так что кошка просто попадает на клумбу. Немножко шипит, после чего смывается.

−    Уматывай – уматывай, бормочу я.
−    Проваливай бля, - напутствую я второго кота.

Все это более чем похоже на мультфильм про Чипа и Дейла, ну, этих сумасшедших бурундуков, которые вечно кого-то спасают. Всякую блин живность, морщусь я, и открываю третью дверцу. В одной серии безумный профессор Нимнул, главный злодей в белом халате, взъерошенный и в очках – а по мне так это бля, гнусная издевка над интеллигенцией – решает разрушить мир электрическим разрядом небывалой мощности. Ну и, знаете, как в мультиках бывает, он ради этого собрал миллион кошек. Типа тереть их против шерсти и получать электричество. Ага, полный бред. И в конце серии Чип и Дейл бегали по зверинцу профессора и выпускали кошек. Чем, собственно, занимаюсь и я. Бегаю по зверинцу и раскрываю дверцы вольеров. Постепенно комната заполняется мяучищими котами в непонятке. Вот, бля, тупые животные! Что бы ты, Ира, не говорила...

−    Брысь, брысь! - шиплю на них я, и выкидываю из окна.

Бегите, котики, на свободу. Котя-котя-котя. Я вас не люблю, но вас любит одна очень дорогая моему сердцу женщина. Та самая, которой я не могу сказать ничего, кроме как «раздевайся-ка детка» сдавленным – типа с юморком – голоском придурка из голливудского фильма. Ну, а что делать-то, начинаю я свою волынку, но одергиваю себя:

−    Заткнись, Цицерон бля херов, понял? Заткнись и учись разговаривать. Тем более, с женой!

Кошки и коты постепенно начинают понимать, что от них требуется, и уже сами выпрыгивают из окна. Разумно. Один фиг я их туда повыкидываю. Само собой, их бьют. В жизнь не поверю, что эти, блин, ленивые твари сами будут танцевать на канате или плясать потому что толстый чувак с румяной рожей об этом их, блин, попросил. Кстати, о чуваке. Вот рожа у него будет завтра! хихикаю я.

−    Свободу котам! - вхожу я в раж. - Свободу четвероногим!

Мне ничего не страшно. Остановит ночной патруль – у меня удостоверение сотрудника МВД. А на месте не поймают. Как хорошо, что в отделе экспертизы есть не только стволы, но и отмычки.

−    Мяу! - недоуменно говорит последний кот, и я, размахнувшись как для подачи в регби, совершаю им классический бросок.

Бинго! Я чемпион. Отдуваюсь и оглядываюсь. Опустевшее помещение выглядит мрачновато. Как корабль-призрак, которые находят в океане. Паруса надуты, на палубе столики с кофе и чаем, в камбузе дымится еда, но на борту ни одной души. Я люблю тебя, Ира, говорю я, и ухожу через окно же. Я совершил ради тебя подвиг. Прими же меня в свои объятья.

Я покупаю в ночном магазинчике цветов, но напрасно. Дома ее нет. Только записка. Я ухожу, пишет она. Я сажусь у постели и долго гляжу на фонарь. А потом решаю, что все-таки выпустил их, ну, этих кошек, не зря. Не жалею об этом. Все-таки свобода есть величайшее благо и первая необходимость. Или как оно там? Величайшее из благ и прекраснейшее из необходимостей? - говорю я вслух и только сейчас замечаю, что говорю вслух.

А потом – что плачу.

КОНЕЦ