Армия справедливости. Или Ыйбен. Вот как я назвал наш немногочисленный отряд, еще только когда мы встали на путь войны с несправедливостью. Хотя отряд – это громко сказано. Скорее, боевая группа. Три человека. Я, Петр Богату, мой брат Ион Богату, и моя невеста Лучия. В мае 1999 года мы трое ушли из нашего дома, одиноко торчащего на крайнем выступе района Старая Почта. Ушли в лес неподалеку, чтобы остаться там навсегда, и бороться за справедливость.  Звучит смешно, но обычно все перестают улыбаться, когда узнают, что это стоило нам жизней.

-    Ыйбен, - сказал я Иону и Лучии, когда мы сидели под большой ивой в самом центре этого заброшенного парка, - это средневековое ополчение в Корее. Его созывали для отражения иноземных захватчиков. Такому феномену как Ыйбен – вот уже десять веков!

Лучия посмотрела на меня восторженно, а Ион даже не поднял головы от винтовки, которую чистил. Он младше меня на два года, и верит каждому моему слову. Ему не было нужды меня слушать, а мне не было нужды его в чем-то убеждать: Ион не задумываясь делал все, что я говорил. С Лучией было немного сложнее. Она, в отличие от Иона, окончила институт, факультет политологии, если точнее, и кое-что понимала в этих делах. Ну, я говорю о политике. К счастью, скучные лекции и нудные лекторы не выбили из ее головы романтику революции. Лучия, безусловно, ум нее меня, но пока она тоже делает все, что я говорю. Ведь мы влюблены совсем недавно, и сила ее любви еще слишком велика для того, чтобы задавать какие бы то ни было вопросы.

-    Хорошо бы, - мечтательно сказал я; мы лежали под деревом, прогуливая работу, - создать большой отряд, как у Штефана Великого. А? И назвать его «Лучники Штефана», а?
-    И что потом? – с угрюмым любопытством спросил Ион, лежавший чуть поодаль.
-    Ну, сделать что-нибудь для страны. Например, убить Смирнова!

В общем, первую и вторую часть плана мы осуществили. Во-первых, ушли в парк (за неимением леса) с оружием. Устроили для себя как будто сборы. Учились стрелять, жили в шалаше, много читали и спорили. Во-вторых, дали себе название. Правда, не «Лучники Штефана», а Ыйбен. Мне это название показалось куда романтичнее «лучников». Со Смирновым тоже возникли проблемы.

-    Понимаешь, - объяснил мне приятель, из национал-марксистов, -  роль личности в истории не очень велика. - Ликвидировав Смирнова, вы покроете себя славой национальных героев, но…
-    Но? – спросил я.
-    Но ничего не добьетесь. Найдется кто-нибудь другой.
-    Убьем и другого.
-    Бесполезно. Рано или поздно вас поймают, и посадят в тюрьму.  Как Илашку.

Сравнение было некорректным. Илашку герой. А мы только новички. Тем не менее, пострадать за правду, как Илашку, представлялось для нас заманчивой перспективой.

-    Так когда мы съездим в Тирасполь и пристрелим Смирнова? – спросил меня Ион.
-    Я еще не решил, сделаем ли мы это, - ответил я, - но мы непременно что-то сделаем.
-    Давай быстрее, - хмурится ион, - мне 21 год, и я устал играть в бойскаута.

Ион очень нетерпелив. К тому же, он ревнует меня к Лучии. Она его тоже недолюбливает: считает и не без оснований, недалеким парнем.

-    В детстве, - задумчиво сказала мне она вечером, когда мы сидели у костра, - в 1992 году, я пережила сильное потрясение. Когда началась война с Приднестровьем, я схватило папино охотничье ружье, и стала стрелять в окна. Мне казалось, что на наш дом наступают сепаратисты…

Стоит ли говорить, что на их дом никто не наступал, потому что они жили в Кишиневе, а война так и не покинула пределов Приднестровья? Так или иначе, но я растроган, и прижимаю ее к себе. Мы шепчемся еще о чем-то у костра, и потом целуемся, долго и нежно. Костер догорает, и мы идем в палатку.

К середине лета о нас даже написали в газете «Флукс». «Своеобразный эксперимент подготовки молодежи к защите страны», «Спартанские традиции воспитания молодежи», «С таких мини-лагерей начинается будущее Молдавии». Ну, и еще несколько громких фраз. Еще к нам приезжали представители оппозиционной партии либералов. Они взяли с нас обещание на следующий год открыть такой лагерь для членов молодежного крыла этой партии. Это ценный опыт, говорят они.

-    На следующий год, - мрачно роняет Ион, - нас уже не может быть в живых.
-    Да бросьте вы, - смеются либералы, - бросьте…

Действительно, в наши планы не верит никто. Все просто представляют нас романтиками, бойскаутами от политики. Иона это бесит.

-    Когда мы возьмемся за дело? – спрашивает он меня.

Я жду. Народное корейское ополчение Ыйбен первые два года не воевало. Они просто сидели в лесах, и их становилось все больше. Нас тоже прирастает: на полянке уже двенадцать палаток, в которых живут шестьдесят юношей и девушек. Мы все собираемся стать воинами. Полиция нам не мешает: наш президент рассорился, наконец, с Россией, и все, что имеет окраску национализма, ему по душе. Мы и не стесняемся того, что мы – националисты. Националист это тот, кто любит свою нацию. А не любят ее только христопродавцы, манкурты и чужаки. Пришлые. Как Смирнов.

-    Когда мы его пристрелим? – спрашивает Ион.

Из десяти мишеней он поражает десятью. За восемь секунд. Я треплю его по щеке и прошу потерпеть. Сидеть на земле уже холодно: середина августа, и по ночам бывает холодно.

-    Политика так не делается, - улыбаясь, объясняет Иону Лучия, - ничего несколько вооруженных человек не добьются. Это все делается совсем по-другому.

Она знает как: Лучия политолог, она ветеран митингов протеста, она долго была советником христиан-демократов… Она маленькая, хрупкая и умная. Чертовски.  

-    Нужно готовить общественное мнение, - объясняет она, помахивая сигаретой, - создавать партии, готовить молодежь, учиться на примерах Украины и Грузии…

Я не слушаю Лучию, но любуюсь ее губами, которыми она долго и правильно говорит. Любовь моя.  Весь наш Ыйбен ты считаешь пустой затеей.

Но почему-то ты здесь, Лучия.

Не верить, но идти за любовью, что может быть прекраснее?

В октябре наши сто пятьдесят членов молдавского Ыйбена возвращаются по домам и институтам. Сердитый, - он похож на надувшегося филина, - Ион объясняется со мной. Мы торчим здесь, громко и зло говорит он, из-за этой твоей… Для нее все это детские игры, и возможность пожить с тобой в палатке в парке, да попасть на страницы газет. А как же отец? Отец, который погиб, отстреливаясь от русских в комиссариате Бендер до последнего?

Я долго объясняю, что еще не время, и иду к источнику. Вода бьет у одного из столбов канатной дороги. Я гляжу, как она льется в белую канистру, и поднимаю воротник куртки. Поздняя осень. Похолодало внезапно, поэтому желтые листья не успели сгнить, и замерзли во всей красе. Поднимается ветер, и они начинают громко шуршать, но я успеваю услышать выстрел.

И возвращаюсь, уже зная все.

У палатки лежит Лучия, - красивая, как никогда, - а рядом, с горящим взглядом первопроходца, на ружье опирается Ион.

-    Теперь, наконец, - спрашивает он, - мы можем заняться делом? Как ты думаешь, брат?

К вечеру мы засыпаем ее листьями и едем ночным поездом в Бендеры. Соскакиваем с поезда за километр до станции и идем лесом по направлению к Тирасполю. Утром нас окружает патруль приднестровских пограничников, и мы отстреливаемся двадцать две минуты. Главным образом благодаря Иону. Когда патронов остается совсем мало, я стреляю брату в затылок. Нам все равно погибать, а отомстить за Лучию я просто обязан. Ион поступил нехорошо. Несправедливо. А ведь мы все были Ыйбен.

Армией справедливости.

КОНЕЦ