-    А девушке сколько лет? – я сидел, покачиваясь, на краю фонтана, мечтая, чтобы оттуда полилась кровь с молоком.
-    Тридцать пять, - кокетливо хихикала сутенерша, - зрелая, опытная девушка.
-    Да вы, - я едва не упал в фонтан, - меня за геронтофила принимаете?

Мы поругались минут десять, после чего уговорились о девушке девятнадцати лет. Через час я должен был быть на Чеканах. Я стал прощаться, и она спросила:

-    Вы москвич?!
-    Нет, с чего вы взяли?
-    Тогда откуда, - мне показалось, что она меня зауважала, - вы знаете такие слова? Ну, геронто… как дальше?

Через час я был на Чеканах, где, еле передвигаясь, сумел таки затащить себя в магазинчик поблизости от дома, где меня ждали проститутки, и купить себе еще выпить. Двухсотграммовую бутылку коньяку я выдул залпом, и пожалел, что не взял еще. Но был уже у лифта, поэтому возвращаться не имело смысла. Девушка и в самом деле оказалась девятнадцатилетней, - даже показала мне паспорт, - и, перед тем, как вообще вырубиться, я с удовольствием на ней поелозил. Потом она надела на меня презерватив, и сделала это ртом, потом я обделался и облевался, потому что был пьян смертельно, - но контакт уже включился, огни зажглись, она меня начала жалеть,  позвонила сутенерше, чтобы сказать, что клиент заплатил и ушел, но сегодня она работать больше не будет. Кстати, я и в самом деле заплатил. Правда, всего за три часа, потому что денег у меня больше не было. Она плеснула на ковер, мной обгаженный неоднократно, какой-то моющей жидкости, и оттащила меня в ванную. Там вымыла, как могла, и спросила меня:

-    Пятнадцать минут проживешь? Пойду в аптеку.
-    Не переживай, - мне было стыдно, и действительно неудобно, - я сам сейчас очухаюсь  и уйду.
-    Нет, - она покачала головой оценивающе, - ты уже на последней стадии. Тут нужны уколы. Витамин Б.  И этот, как его… Хлористый кальций, если не ошибаюсь.  
-    Хлористый кальций, - блеснул я, - вливают коровам в вены при параличе.
-    Ты, - она обрадовалась, - закончил биологический факультет?! А я там учусь!
-    Нет, - мне было жаль ее разочаровывать. – Спасибо тебе за все. И извини.
-    Да ничего, - она еще раз на меня посмотрела, глаза у нее были милые, хоть короткие ресницы их и не оттеняли, - ты славный, просто несчастный. Поэтому и пьешь. Но стоял у тебя, как у трезвого.
-    Ничего, не закончу пить, скоро перестанет.
-    Тьфу-тьфу.
-    Тьфу-тьфу.
-    Я выйду за лекарствами, а ты пока полежи. Переночевать можешь у меня.
-    Хорошо.

Я поднялся с дивана практически сразу после того, как она вышла. В принципе, ничего против  девятнадцатилетней проститутки я не имел. И против ее материнских инстинктов. Более того, оказалось, что обосраться, когда тебе сосут, даже в некотором роде  неплохо. Что-то возбуждающее. Грязное, но ведь все мы зачаты в грязи и поте, и умрем в грохоте кимвал и воплей греховных.

Я понимал, что дальше некуда.

И остаться на руках славной проститутки, - а они, говорят, ужасно любят тех, кто их бьет, забирает все деньги и выгоняет на панель снова и снова, - по крайней мере, значило, что я никогда больше не буду работать. Да и фигурка у нее была хорошая: еще в самом начале я подумал, что она гимнастка. Так оно и оказалось. Женщина, которая запросто садится на шпагат. Я потеребил конец, но он не хотел вставать, потому что спускал за последние два часа три раза. Надо было торопиться, и  я ушел из ее квартиры через балкон, соединенный с комнатой для сушки белья в подъезде. Я навсегда сохраню теплые воспоминания об этой девушке.

В отличие от тех женщин, на кого я рассчитывал в тот день, - естественно, я пытался дозвониться до них, я бросал в них свои призывы, как Робинзон – бутылки с горючей смесью записок; я даже был бы доволен просто участием без ебли, впрочем, это ложь, которую я всегда говорю в расчете на еблю, -  она действительно мне помогла. Больше никто. Спасибо тебе и благословенна будь, маленькая ласковая блядь, мечтающая перестать ей быть. Ты навсегда оставила в моем паху тлеющее пламя благодарности.  

И, разумеется, уходя я забрал свои деньги.

ХХХХ

Если бы у меня был герб, я бы повелел начертать на нем девиз. «К нашей сперме – бесплатная книга». Действительно, баб я метил не только потом, - с меня очень часто семь потов стекали; многие даже спрашивали, отчего ты так потеешь, когда трахаешься? – но и книгами.

«Трактат о любви» Авициенны и «Авторизированная биография Битлз» улетели в Штаты, вместе с очаровательной и подтянутой жопой моей драгоценной Ольги. Сейчас, правда, - и у меня есть все основания так предполагать, - ее задница, как это с возрастом происходит со всеми дочерьми Израилевыми, расплылась, как улыбка Чеширского Кота. «Записки придворной дамы», - я любил читать их в сливовом саду своего деда, - потерялись где-то в коробках полусумасшедшей Тони. «Шоша» ушла  от меня вместе с прекрасной белокурой Натальей, которая так и не смирилась с тем, что пуделя в костюме и с бантиком из меня не выйдет. Правда, буду честен: «Шошу» я сам спизидил, у другой Натальи. И, наконец, «Юг без признаков Севера», - который я спиздил у Натальи, у которой же спизидил «Шошу», чтобы подарить ее белокурой Наталье, - я подарил другой, уже третьей Наталье. Свете досталось раритетное издание «Идиота». Ира разорвала и сожгла больше ста книг, которые я в свое время ей давал. Я даже не буду упоминать их названий, чтобы лишний раз не кипятить свою кровь. Я уж не говорю о  книгах, которые толком не запомнил, потому что сам не  успел прочитать, и сразу давал их этим прожорливым влагалищам.

Так что все они испили от  меня не только семени. Они испили от меня и вкуса. И умения читать, и любви к слову,  и благостного преклонения перед смыслом  того, чего в природе нет и быть не может. Текст.

Кто-то сказал, что текст - это все, что существует. Даже кактус – текст. Я сказал, все, что существует – пробел между текстами. И текст – это ничто. Все, что существует, это максимум молчание, а минимум – пауза.

Ничего.

ХХХХ

Не знаю, с каких пор я перестал быть цельным, самодостаточным человеком с трезвым взглядом на жизнь, железными нервами и  карточкой «Виза». Более того, карточки у меня сроду не было. Я всегда складывал деньги в карман, и вытаскивал их оттуда по мере необходимости. Когда вытаскивать было что, разумеется. Впрочем, все это дерьмо неважно.

Важно только одно.

С каких пор, с какого момента и благодаря какому событию я сломался, перестав быть нормальным в самом широком и, - нормальном, - смысле этого слова?

Меня всегда занимал этот вопрос. Ковыряясь сухими пальцами в сжиженном месиве своего полузабытого прошлого, я всегда мечтал обнаружить этот момент. Зачем? Для того, чтобы перевернуть все? Пойти обратно? Не знаю, и все тут. Одно я мог сказать точно: все это произошло не в юношеском периоде, уж это бы я точно запомнил. Оставалось уповать на подсознание и на то, что в Молдавии рано или поздно появятся эти тараканы прогресс а, психоаналитики.

Может быть, я испытал родовую травму, может, начал онанировать в три месяца и четыре дня? Может, на моих глазах в шестимесячном возрасте произошло убийство? А может, того и глядишь, я был его непосредственным участником? Вот было бы здорово. Может быть, лет через пять, - думал с тоской я, двадцатилетний,  - кто-нибудь из них сможет объяснить мне, что со мной происходит и почему мной овладевает, с каждым днем все сильнее, страсть к саморазрушению? Нет-нет.

Конечно, я любил себя.

Но это не имело никакого отношения к той мрачной и непреодолимо-привлекательной силе зла, которая так и перла из меня, обращаясь против меня же. Атомная бомба, которая взрывается в оболочке, способной выдержать внутри давление при взрыве атомной бомбы и не разлететься на куски. Вот кто я. И, несмотря на то, что оболочка выдерживает и остается целой, внутри творится черт знает что. Взрыв произошел примерно к десяти годам. С тех пор атмосфера в оболочке менялась несколько раз.

Сначала это был беспощадно пожранный огнем и радиацией Юпитер, затем там воцарились влажная меланхолия туманной Венеры, несколько раз проносились песчаные бури Меркурия. Единственное, чего там не было и вряд ли появится, флора и фауна Земли. Неважно. Я знал только одно: по сути, человеком я не являюсь, и почти никогда им не был. Человек во мне умер на второй или третий (говорю же, не помню) год жизни, после взрыва атомной бомбы во мне. С тех пор в этом теле поселился радиоактивный вихрь, нечто неосязаемое, индустриальное.

Но, разумеется, некоторая тоска по прошлому, - прошлому, в котором я был человеком, мучила меня. Беда была только в том, что я не помнил своего человеческого состояния.

Я тосковал по раю, которого не помнил.

Фантомные боли. Я испытывал сильнейший из них, пытаясь залить себя алкоголем доверху, так, чтобы перестать, наконец, осуществлять единственный процесс, из всех человеческих мне действительно доступный и интересный – мыслительный. Он сводил меня с ума. Я не мог перестать думать ни на минуту. А самое страшное, поскольку я еще и писатель, этот процесс облекался мной в форму записей. Я писал, писал, и писало, потому что я думал, думал, думал, и каждую секунду мозг, - то, что от него осталось, - озаряла вспышка мысли. А ведь ее нужно записать. Я почти не жил! Да что там жизнь, я не мог сделать вещи куда более важные – я даже посрать сходить не мог, так я был занят!

Разумеется, мне требовалось спасение. Нет, о, нет, я не доброте, гуманности или вступлении в очередную церковь, - этого дерьма я нажрался вдоволь, мне не помогло, - а о настоящем спасении. Мне требовалось эпикурейство. Я должен был стать неспешным мыслителем, бросить все, - в первую очередь писательство! – снять квартиру с виноградной лозой на балконе, и изучать историю искусств в каком-нибудь университете.

Но мое призвание продолжало жечь мне пятки.

Я писал до работы, после нее, во время, в промежутках между свиданиями, поебками, пьянками. В конце концов, я дошел до того, что чертил какие-то там графики. Сошел с ума. Попытка пьянствовать, чтобы забыться, помогла только на первых порах. А потом привела к еще большим срывам. Теперь к сумасшествию добавлялись банальный алкогольный синдром, а иногда еще и белая горячка. В любом случае, я очень уважал себя за то, кто я есть. Человек, который смотрел в лицо себе.
    
Даже когда отворачивался.

КОНЕЦ

(с) Из цикла «Унесенные ветром»