ХХХХХХ
Падая, я взмахнул руками, - они попали за спину, - и это меня спасло: падение смягчилось, и я ударился затылком недостаточно сильно для того, чтобы больше уже не очнуться. Еще до того, как произошло падение, я почувствовал, что исчезаю. И испытал ни с чем не сравнимое наслаждение. Наконец-то получилось. Того, как они вытаскивали из карманов деньги и снимали с руки часы, я уже не чувствовал.

-    Линия божественного предопределения, перпендикулярная линии случая…

Я сидел на кухне, и здорово рисковал. Брат уехал на море, и я прилагал все усилия, чтобы не остаться на ночь одному. Из двенадцати ночей две были проиграны. Неплохо, но все равно опасно. Эта ночь была второй, которую я проводил сам. И, сидя на табуретке, тупо глядел в книгу, в которой дрожащей рукой был нарисован какой-то график, бормоча:

-    Линия божественного предопределения, перпендикулярная линии случая…

То, что этот график нарисовал я, и несу эту чушь я же, стало для понятно лишь через час. Я открыл глаза и покачал головой. Без сомнения, я сходил с ума.

Предыдущие четверо суток я провел как король: садился за стол в девять утра, заканчивал писать часам к шести вечера, а потом напивался, пытаясь размять сведенную судорогой правую кисть. Примерно на четвертые (или, может, пятые?) сутки произошел срыв. Какой именно, я не помнил. Но определенно знал одно: я сижу на кухне. И пытаюсь начертить какую-то хрень. Чистой бумаги дома не оставалось, поэтому чертил я ее в книге. Несколько минут назад мне казалось, - совершенно ясно, и четко, - что я вычертил график, по которому можно определить существование бога.

Браво. Я трусливо перекрестился, и открыл бутылку пива. На душе полегчало. Если бы я пытался вывести математическое доказательство существования дьявола, было бы хуже. Я отпил пива и поглядел на свои каракули. И понял, что, без сомнения, схожу с ума. Посидел минут десять, глядя в лист, как вдруг схема снова стала необычайно четкой, ясной и правильной. Вот оно. Я уловил момент, когда теряю рассудок. Пока не поздно, надо спасаться. Я заплакал, и снял трубку.

-    Света, - я всхлипывал, но она, конечно, разбирала, что я говорю, - Света, я схожу с ума.
-    Кто это? – она очень удивилась.
-    Света?! – очень удивился я.
-    Ах, - она узнала, - прости, но ведь за восемь лет можно и забыть голос.
-    Как, - я был поражен, - ты не запомнила мой голос? Ты не думала обо мне все эти восемь лет?! Обо мне и только обо мне?!
-    Нет, конечно, - ее голос можно было колоть и добавлять в коктейли, - ты что, с ума сошел?
-    А я, - с каждой секундой я жалел себя все больше, - думал только о тебе. Я ведь люблю тебя, Света.
-    Поэтому, - она невесело рассмеялась, - ты меня трахал месяц, потом бросил, рассказал об этом  всему Дому Печати, и я стала общей шлюхой, пока не уволилась из этого магазинчика.
-    Но ведь…
-    Я была, - она говорила очень четко, - в депрессии, и мне легче было дать им всем, чем терпеть эти снисходительно-жалостливые смешки и сочувственные похлопывания по спине, а потом и пониже. Мне все обрыдло, ты меня обманул и предал, мне было плохо. Но виноват в том, что я стала шлюхой, только ты. И только чудом я выбралась из этого дерьма. Конечно, без твоего участия, милый.  
-    О, - я рыдал, корчась на полу, - прости меня, прос… Давай будем вместе!
-    До завтрашнего утра? - спросила она. – Пока ты не протрезвеешь?

Я положил трубку. У меня не было шансов растопить ее сердце этой ночью. Эта женщина знала меня слишком хорошо. Но моей проблемы это не решало, отнюдь. Я смотрел на книгу, в которой чертил какие-то графики, сходя с ума (интересно, когда - с утра, с обеда,  - а может, все это началось час назад?) и боялся. В любой момент вся эта нарисованная чушь могла вновь показаться мне чем-то действительно заслуживающим внимания.

-    Ты очень много пишешь, - обняла меня Ира, - и рано или поздно сойдешь с ума.

Это было полтора года назад. У меня не было даже возможности позвонить ей и порадовать ее сбывшимся прогнозом. При звонке с моего номера она не брала трубку.

Я, пошатываясь, вышел в комнату, и лег под диван. Заснуть не удавалось: при свете спать я не мог, а без света рядом с диваном появлялись чьи-то черные ноги. Я выскочил из квартиры, и пошел в центр, покупать выпивку. Два литра пива у дома, два – рядом с заправкой, один – наверху, один – у Арки, бутылка вина, увы, не брало. Я даже не спотыкался. Но, без сомнения, был пьян.

С каждой минутой вокруг меня концентрировался страх. Я шел в плотном темном коконе паники. Почему-то в городе не было прохожих. Я зашел в общественный туалет, и увидел в отверстии в цементном полу горящие глаза. Еле выскочил и оттуда, отмахиваясь от роя мух, - без сомнения, они указывали на присутствие своего повелителя; а если никакого повелителя нет, они указывали на то, что я окончательно сдвинулся, -  и вывалился на улицу. Надо было спасаться. Впереди, - от бассейна Института физкультуры, - шли два накачанных амбала. Я услышал за спиной мягкие шелестящие, - неумолимые, как расстройство моей психики, -  шаги, и, всхлипнув, побежал вперед. Дернул одного из амбалов за руку, и, когда он повернулся, заехал ему сбоку в висок.

Кое-что от посещений секции бокса я, оказывается, не забыл: парень опустился на колено, и удивленно поглядел на кровь, закапавшую из носа на асфальт. Его приятель, разъярившись, сделал ложный замах левой и двинул вперед правую. Детский прием. Но в том-то и дело, что я ХОТЕЛ этого. И, опустив руки, услужливо передвинулся под удар, подняв подбородок повыше. Как они пинали меня, и вынимали из карманов деньги в качестве моральной компенсации, я уже не чувствовал. Это был великолепный прямой в челюсть.

Наконец-то я смог отключиться, и, - пока меня подбирал патруль, оттащивший затем мое бесчувственное тело в вытрезвитель, - наслаждался покоем и удивительным сном о пизде.  

ХХХХ
    
Пизда. О, пизда, твоя изнанка покрыта мхом мясистого ворса. Звезда моя, те, кто нашел эту рифму для тебя, шутники и живописцы общественных туалетов, они и не понимали, как точны были. Ибо у вас, - тебя, моя обожаемая пизда, и звезды, - есть то, что вас объединяет. Свет. Мягкий свет, излученный в галактику. Пульсирующее мерцание. Глубина утробы. Мясо Горгоны. Плоть Сатаны. Лазейка во времени. Путешествуя по пизде, никогда не поймешь, сколько веков прошло с тех пор, как ты спустился с веревкой, фонарем и ножом в эти кривые пещеры. Чавкающие полы, осыпающиеся от эрозии стены. Пизда. О, пизда. С потолка твоих крыш опускаются, вереща, сонмы летучих мышей. Вдалеке капает воды. Она точит тебя. Меня не обманешь: вот-вот ты распалишься, и миллионы декалитров теплой мутноватой жидкости хлынут по тебе. Навстречу мне, моему фонарю, веревке и ножу. Крысы будут пищать, летучие мыши – биться, но жидкость прочистит тебя, и я погибну, чтобы разложиться в тебе под слоем твоей течки. Перед тем, как уснуть, я увижу оранжевый всполох прошедшего. Где-то за поворотом слева, - о, пизда, - я услышу крик еще одного несчастного, который рискнул. Он умрет не как я, не как твой слуга и смиренный философ. Дай мне соскользнуть в глубину твоих труб. Дай ухватиться за жесткую складку между тобой и зловонным отверстием задницы. Дай мне вцепиться в нее зубами, и так, на весу, пережить Ледниковый период, плейстоцен и Столетнюю войну.
Латники будут рычать и вырезать друг другу сердца, а я буду висеть, держась за тебя лишь зубами, и сглатывать теплую слюну пополам с твоим потом. Этот сладкий коктейль даст мне сил. Пизда, о, пизда, дай мне. Ощупывая твои стены, по колено в воде твоих шахт, - она все пребывает, - я плещу желтым маслом лампадки. Ты сжимаешься, ведь масло горячо. Безмолвная, безликая пизда. В рясе белья, в кружевах бинтов. Тебя кромсают, тебя лижут, тебя начиняют, к тебе можно отнести любое слово любого языка праматерей и богов, тебя обоняют, к тебе ластятся, ты есть все. Пизда, о, пизда.

Я начинал свое путешествие в тебе, робко заглянув внутрь: поначалу не было страшно. Розовые стенки у входа, казалось, светятся сами. Но уже за вторым кольцом, - чтобы пройти в него, следовало победить рыцаря в костюме Домино, - наступала тьма. Шелест листвы, и безразличное сопение топки – ты издавала звуки, ты могла говорить. Под моими ногами взрывались противопехотные мины. Откуда–то бежали вьетнамцы со штыками наперевес. И лишь пауки, закидавшие потолки твоих шахт комками сетей, спасали меня, протянув мохнатые лапы. Я отворачивался от безвкусные теней, которыми ты наводнила себя, как старый лорд – заброшенный замок. Я лизал твои лики, я утопал в тебе по колено, как путник – в болоте, я постепенно смирялся с погибелью к тебе. Я познал смирение животного, которое пожрал хищник. В тебе, благодаря тебе, во имя тебя, и да будь благословенна, пизда. Благодаря тебе я узнал, что, значит признать поражение. Что значит умирать достойно. И не пытаться вдохнуть перед тем, как уйти в жижу с головой. Напротив. Я научился делать это с выдохом. Ты мой путь, и мой логос, мой смысл и мое небытие. Благодаря тебе я познал суть вещей, пизда.  

И покой обретало лицо мое.

ХХХХ

В жизни каждого нормального человека, - если, конечно, вы нормальный ненормальный человек, - есть еврейский юноша, который ненавидит вас за то, что вы трахали телку, прикоснуться к которой ему не хватило смелости. В моей жизни таких юношей было аж двое. Первый – брат моей возлюбленной из далекого детства. Без сомнения, он очень хотел сестру, а спал с ней я, и это его мучило. Брат, о, брат мой, прости. Фамилия их была Перельманы, а как его звали, я уже не помню, помню лишь запах шерсти сиамских котов, - они разгуливали по их квартире как важные Голда Мейер и Бен Гурион, - балкон с банками компота, и то, что мальчик этот здорово  умел делать омлеты. Сестричка его, моя дорогая истеричная Ольга, за это постоянно подкалывала.

-    Ты как баба, как баба, - визжала она брату, и запиралась со мной в комнате, чтобы потрахаться.

Иногда она распалялась прямо во время месячных, а поскольку полностью раздеться мы не могли, - дома постоянно кто-то был, - то на моих джинсах появлялось огромное кровавое пятно. Будь в ее доме чуть погрязнее,  - хотя куда уж,  - она непременно бы чем-нибудь заразилась. Никаких норм санитарии мы не соблюдали. А брат, ее маленький носатый брат, несчастный мальчик, бегал за дверьми комнаты и переживал. Ничего, кроме жалости, я не чувствую. Брат, о, брат мой, прости. Если бы я знал, если бы я хоть что-нибудь понимал тогда, мы непременно распластали бы ее, твою сестру, вдвоем. Наверняка, если бы я вышел из комнаты, и сказал:

-    Давай, малыш, отпялим ее вдвоем…

Так вот, если бы я это сделал, он бы не смог отказаться, я уверен. И Ольга бы не смогла: стоило сунуть в ее мотор член и пошурудить там минуту, как она заводилась, и обратного хода давать было нельзя. Чтобы закончить процесс, она дала бы и брату. Бедный мальчик, я надеюсь, ты счастлив. Звездочеты предсказали тебе большое будущее. Звезда Венеры опалила лобок твой самоназванной сестры. Выплесни в нее, дай себе волю. Атланты уже распалились, и Средиземное море вот-вот выйдет из своих берегов.

Второй – толстый пожилой еврейчик, который все ждал, что к нему в объятья падут соблазненные и брошенные мной девицы. Птичка, которая чистит зубы крокодила, - вот, кто он был. Увы, даже те из девиц, кто ненавидел меня от всей души, не считали нужным из-за этого спать с ним. Естественно, со мной он, звали его Виктор, был в хороших отношениях: все ждал, когда из моей окровавленной пасти упадет очередной кусок нетщательно пережеванного мяса. А когда убедился, что даже такое – ему не по зубам, отчего-то стал меня ненавидеть.

Бедные, бедные братья мои, счастливы будьте и обретите покой в своих склепах.

ХХХХ

Очнулся я под кустами, возле бассейна. К счастью, карманная Библия, - и деньги в ней, - была на месте. Конечно, до этого придурки не догадались. О, слово божие, мой заговоренный кошелек…

Выхлебав коричневато-золотистую водку, подкрашенную отваром луковой шелухи, - подделки в местном киоске становились все хуже и хуже, - я с облегчением почувствовал, что падаю. Но, подняв голову, увидел наверху внимательный взгляд.

Проснулся я ровно через два часа. Из трубы в ванной била вода, и пол был совсем затоплен. Теряя силы с каждой минутой, я перекрыл заглушку, и стал собирать воду. В углу что-то тихо капало. Стоять спиной к двери было страшно. Я привязал руку  к батарее полотенцем, но все равно старался не поворачиваться к двери спиной. В воде отсвечивали два красных глаза. Я закричал и ударил по ним жгутом полотенца. Оказывается, это был отсвет от лампочки.  Безусловно, мне нужно было бежать: в одиночестве я в этой квартире не протянул бы еще и дня. А брат возвращался с поездки на море только через две недели. Если бы он вернулся, я был бы спасен. При виде брата чувство покоя и мира снисходит на меня. Еще – пи виде Иры. Ни его, ни ее у меня в те дни не было. Я погибал.

Я вытер, наконец, пол, вернулся в комнату, включил свет и прижался спиной к стене.  Бежать, бежать, надо было бежать.

На востоке занималась заря.

ХХХХ