Село дремало в сизом тумане. Изредка тишину над домами будили ошалевшие от холода петухи. Кое-где из трубы над домом начинал подниматься робкий дым. Село начало постепенно посыпаться. Костика угрюмо улыбнулся, поправил сумку на плече, и зашагал вниз с холма. Идти ему оставалось еще часа три: близость села в осеннем утреннем воздухе была обманчивой, и Костика знал это. Но все равно спешил. Уж слишком давно он не видел родной дом.

В селе Кондрица Костика жил с самого рождения. Он даже на свет появился не в родильном доме соседнего городка Калараш, - как большинство жителей Кондрицы, - а в самом селе. Вернее, на близлежащем поле табака. Там его мать, Софья, собирала зеленые листы, пачкая руки клейким, терпким соком, на последних днях беременности. Выходить в поле ей не следовало бы, да заставил председатель колхоза, работающего при селе, кавалер Ордена Труда и обладатель медали «За упорный труд», Семен Постолаки.

-    Рук не хватает, - тревожно объяснял он, не глядя в глаза будущей роженице, - а план нам выполнить надо. Кровь из носу, а надо, Сонька. Ты уж превозмоги себя.

И, насупившись, садился в углу саманного дома, где жила Софья с престарелой матерью. Отца Костаки в доме не было: вот уже три года, как он, с группой сельской молодежи, уехал на БАМ. Молодые, черноволосые, в зеленоватых комбинезонах, все как один с усами а-ля Григорий Григориу (популярнейший молдавский актер – прим. автора), уехали они на комсомольскую стройку по путевке, которую им «пробил» председатель колхоза. Он сам так об этом говорил. Хотя все в селе знали, что Семен Постолаки рассчитывал получить еще один орден за труд и группу комсомольцев-ударников, которые будут валить лес и прокладывать шпалы в далекой и холодной России.

-    Чужая страна, - сопел на колхозном сборе дед Ион, счищая с сапога ножом налипшую грязь, - что им там делать? Лучше бы здесь остались работать. Что у нас, дел мало?
-    Ты мне, дед, - хмуро отвечал председатель Постолаки, - контру не разводи тут. Вот скажи, кто мы? Правильно, граждане великого государства, которое называется Советский Союз. Все оно нам дало. А если вдуматься… Давно ли так было? Нет! Наша Молдавия в Союзе с 45-го года всего. Это значит, что мы граждане Советского Союза всего тридцать каких-то лет. Видишь как, к хорошему-то быстро привыкаешь…
-    Ой, гляди, - не соглашался дед, - уборка табака наступит, а у нас в селе и рук-то не будет рабочих…
-    Не каркай. Справимся. Преодолеем. На то мы и советские крестьяне и колхозники. Вот!

Тут председатель встал, рубанул сплеча воздух (это он видел в фильме про красногвардейцев), сплюнул, и велел всем расходиться. Софья, на четвертом месяце беременности, шла из клуба с молодым мужем, Николаем, и все тревожилась.

-    Ты чего? – спросил Коля обычно разговорчивую жену.
-    Ой, не знаю, - призналась она, - кажись, беременная я.
-    Так кажись, или беременная? – улыбнулся Николай.
-    Не знаю еще, - сокрушенно сказала Софья, - может, и беременная, а может, и задержка такая. Организм, он ведь штука такая, не разберешь.

К восьмому месяцу Софья окончательно поняла, что беременная, потому что таких задержек уж точно не бывает. И потому Николая, которого председатель поставил главой над комсомольской группой села Кондрица, едущей на БАМ представлять ударным трудом Советскую Молдавию, провожала неохотно.

-    Родишь сына, - ласково потрепал ее Николай по щеке, - назовешь Петрикой. Будет дочь, назови Варварой.

Софья пообещала сделать так, и ласково чмокнула мужа в щеку. Она знала, что мужчины упрямые, и с ними лучше не спорить. Сына она решила назвать Костикой, а дочку – Вероникой.

Несколько недель от комсомольцев из Кондрицы не было ни слуху, ни духу, а потом начали приходить письма. Писали, что устроились хорошо, что прокладывают железную дорогу, что кормят их неплохо. Только слишком много мяса, и слишком мало овощей.

-    В России всегда так, - с осуждением сказал дед Ион, зашедший проведать Софью - они овощей почти не едят. Даже курицу, и то, не на подсолнечном, а на сливочном масле жарят!
-    Ой, - усомнилась Софья, - дедушка, да разве так бывает?
-    А я тебе что говорю?! – рассердился дед. – На сливочном масле, и все тут!
-    И откуда ты, дедушка, - вытаскивала Софья из печи баклажаны, - все знаешь?
-    Я в Сибири, - хвастливо выпячивал грудь дед, - четыре года прожил. Я про них все знаю.
-    А правда, дедушка, - садилась Софья на кровать, - что в Сибири лета не бывает.
-    Враки, - утешал ее Ион, - не считая питания и зимних холодов, у них все, как у людей. Не замерзнет, чай, твой Ион.

Успокоенная Софья наливала кормила деда, и наливала ему вина. А на следующее утро, хоть ей и подходила пора рожать, пошла на табак. Работала там часа четыре, а потом отошла в сторонку, задрала юбки, и заорала. Слава Богу, опытных баб на поле было много, потому младенец выжил. А вот Софья – нет. И потому первое, что услышал Костика, когда явился на свет, был слабый запах зеленого табака и громкие ругательства женщин в адрес председателя колхоза.

-    Ну, - развел руками Постолаки, - что уж поделать…

Быстренько развернулся, и потрусил к своему, председателеву, дому. Да все оглядывался: не ткнут ли, случайно, вилами в спину. Не ткнули. Гордости и достоинства у народа уже давно не было. Лет так с триста.

Председатель, закрывшись, долго думал, что делать дальше. Уж очень ему не хотелось лишаться должности за перегибы в руководстве. И пригласил в село журналистов из газеты «Комсомолец Молдавии».

Те приехали, и написали про Софью очерк. Про то, как она, комсомолка, жена комсомольца, который на БАМ поехал, вышла в поле на табак. Хоть ее все и удерживали. А она, - читали по слогам газетное вранье бабы в селе, - сказала, что нет, мол, ей покою, пока урожай табака не собран. Будто бы, сказала Софья, она из-за этого родить не сможет – если они не соберут табака, и не отправят телеграмму в Кишинев товарищу Бодюлу, что, мол, табаку собрали столько, что им можно весь земной шар окурить. И пошла в поле…

-    Врут, сволочи, - даже восхищенно сказала старуха Мария, которой шел сто второй год, и которая была слепа, как крот, - и не моргают. Какой шар, если земля перед тобой вся, как на ладони, плоская…

На старуху зашикали, и дед Ион продолжил чтение газетной передовицы, поверх которой строго и печально глядела на односельчан молодая Софья.

С фотографией тоже морока получилась. При жизни-то Сонька сфотографировалась всего один раз, на паспорт. И карточка получилась не то, чтобы очень удачной. Поэтому толстый и рыжий (не наш, не из молдаван, определили в селе) фотограф долго ругался. А потом заперся с Соней в комнате. И, как говорили мальчишки, подглядывавшие за фотографом, якобы, раздвинул губы покойницы в печальной улыбке, закрепил уголки губ воском со свечи, и так ее сфотографировал. Ох, страсти Господни.

И вот, значит, писали журналисты из «Комсомольца Молдавии», Софья вышла на поле, и все переживала, оправдает ли она доверие партии, и мужа, коли, который сейчас ударно трудится в лесах Сибири. Конечно, думала она об этом не по-городскому, - чтоб отойти в сторонку, присесть, да и подумать, - а по-нашему, по сельскому, в работе. И насобирала она будто бы четыре грузовика табаку, хотя все, кто с табаком дело имели, знают, что его, собаку, больше трех охапок за день вручную не соберешь. Ну, да неважно. А потом комсомолке Софье стало плохо, и, якоблы, председатель колхоза товарищ Постолаки крикнул ей:

-    Товарищ Софья. Не вернуться ли вам в дом, поберечь себя для Советской Молдавии?!
-    Нет, товарищ Постолаки, - зычным (хотя все в селе знали, что у Сони голос тихий, как у ребенка) голосом ответила комсомолец Софья, и принялась работать с удвоенной энергией, - не время нам, комсомольцам, беречь себя. Ведь партия доверила нам самый ответственный участок работ: самую перспективную и развивающуюся бурными темпами табачную отрасль нашей молодой советской республики!
-    Ура товарищам из Политбюро ЦК КПСС, - крикнул на это в ответ товарищ председатель колхоза, - троекратное ура.
-    Ура! – поддержала председателя комсомолка Софья, и продолжила свой ударный труд.

Но, конечно, самым удивительным было не это вранье, а вранье про то, что и как Соня думала, совершая ударный подвиг на табачном поле. Ладно, про слова можно сказать: свидетели услышали. Но мысли-то как подслушаешь? Но журналисты «Комсомольца Молдавии», видимо, лучше знали.
По их словам выходило, что Соня, почувствовав, как младенец просится наружу, подумала, что это будет, наверняка, мальчик. Уж больно сильные были толчки.

-    Рвется наружу так, - с гордостью подумала, Соня, - будто хочет уже сейчас встать на свои маленькие, но крепкие ножки, и помочь матери в созидательном труде на благо Молдавской ССР. Я знаю, что рожу сейчас богатыря.

И уж собралась было комсомолка Софья Табакару идти на край поля, рожать сына-богатыря, как вдруг взгляд ее упал на три несобранных ряда табака. Торчали они посреди поля, как занозы. Словно занозы в совести комсомолки Софьи, которая, пусть и не по своей вине, не сумела-таки перевыполнить план на восемьсот процентов, а остановилась на семистах… Но если комсомолец не может исполнить чего-то не по своей вине, значит, дала трещинку его стальная душа, значит, все-таки он виноват. И Софья пошла к неубранному табаку, ласково молвив своему большому животу:

-    Обожди, сынок. Обожди. Ведь это – ради тебя, и твоего будущего, потому что, перевыполнив план не на семьсот, как сейчас, а на восемьсот процентов, мы сумеем добиться того, что наш колхоз-миллионер станет колхозом миллиардером. А уже тогда мы сможем выкроить пять тысяч рублей на строительство яслей. И, может быть, две тысячи бросим на строительство родильного дома. И уже твои дети будут рождаться не в поле, как ты, а в стерильных, чистых палатах, под присмотром настоящих советских врачей.

И, сказав это, Софья с удвоенной силой бросилась на уборку оставшихся клиньев табака. И работа кипела, и уж последний клин был собран, как почуяла комсомолка, что больше работать ей не в моготу, и легла на сырую землю. И родила сына. А у самой у нее сил жить не осталось…

-    Не ревите, бабы, - всхлипнув, сказал председатель Постолаки, - ведь все равно ничего мы поделать не можем. Будем память о Соне хранить. Память о настоящем товарище, в наших настоящих комсомольских и коммунистических сердцах.

Соню похоронили, а на второй день в село спешно приехал ее муж, Николай Табакару. Наскоро перекусив, сходил он на могилку к жене, поцеловал сына, и собрал вещи, обратно на БАМ, трудиться. Перед отъездом председатель Постолаки вручил Николаю орден, которым наградили Софью посмертно: мужчины всплакнули. И поехал Табакару на БАМ.

Правда, с БАМА его в Молдавию вернули. Ведь в ночь перед отъездом комсомолец и ударник социалистического труда, герой БАМА, Николай Табакару выпил очень много вина.

И зарезал председателя Постолаки


КОНЕЦ