Далёкой уже весной 2008 года, аккурат на 8е марта, я познакомился с юной леди на Мамбе. Она игриво пообещала, что если я отвезу её на Долину Кентавра прямо сейчас, то она сделает мне там минет. Ну как я мог отказаться, тем более что недавно расстался с бабой, и мне требовалось утешение и развлечение.

Я забрал её из района, где гнетуще-серые панельки соперничают в унылости с бесплодной пустыней, и отвёз её в долину. Ну как долину — недостроенное административное здание, ставшее культовой заброшкой. Там  можно встретить кого угодно: от розовощёкого бойца в страйкбол или непьющего альпиниста свившего гнездо на третьем этаже, до сильнопьющего бомжа свившего гнездо из картонок в предполагаемом кабинете начальника, или недорогой, но и несвежей проститутки, только что закончившей минет этому бомжу за банку ягуара.

Это здание стало культовым среди маргиналов ещё и потому, что там периодически находят трупы странных личностей. Там вообще происходит странное. Раньше на этом месте были пороховые склады. Сомневаюсь что это как-то связано связанно.

Да, кстати, минет мне подруга сделала. Как и обещала. На закате. На крыше Долины Кентавра. Очень романтично. Рекомендую. Жаль я фотоаппарат тогда с собой не взял.

Так вот. Десять лет прошло с тех пор, и я решил поностальгировать с фотоаппаратом на той крыше, благо заброшка так и осталась заброшкой. Весна неприлично запаздывала и несмотря на 8 марта было ещё не жарко. Поднимаясь по лестнице, я заметил двух малолеток лет 15ти, половозрелых девчонок, в пухлых курточках. Толи граффити рисуют, то ли покурить спрятались, мне то чо. Они хихикнули мне в спину.

Выйдя на крышу, я не заметил изменений за последние 10 лет. Всё как прежде. Уныло. Поводя взглядом по горизонту, я понял, что и фотографировать с этой крыши нечего. Как и не было. Уныло, серо и не по-весеннему холодно. Покрутившись вокруг своей оси, я так и не сделал ни одного снимка. Если б модель какую сюда, сисястую, горизонт скрасить и добавить жизни, а тут, свалка, стройка и помойка. Вероятно это минет повлиял на восприятие, и тогда мне казалось что здесь красиво. Не иначе.

— А вы фотограф, — услышал я сзади.
Девочки вылезли на крышу и стояли, переминаясь и хихикая.
— Да нет. Просто балуюсь. — Ответил я, но обратил внимание, у одной, под распахнутым пуховичком через тонкую футболку выпирают весьма зрелые буфера, а у второй невероятно роскошные бедра.
— А сфотографируйте нас, — прогундела та, что с буферами, — 8е марта же…
Ну вот нахер они мне, эти малолетки? — подумал я, глядя на горизонт, но не отвечу же я так грубо девочкам, тем более 8е марта, и ветер стих, растаяли облака, закат пылает… Стало необычайно тепло.  Пахнуло-таки весной.
— Я могу даже топлесс, — озорно добавила та, что с бёдрами.
Блядь, — подумал я, хорошим это не закончится. Я обернулся и увидел что та, что с буферами, сняла пуховик, и майка обтягивает её прекрасное, зрелое тело, подчёркивая рельеф. А та, что с бёдрами, стянула с себя куртку и футболку, накрыв ими голову. Её бледно-голубой торс с нежными шоколадными пуговками сосков покрылся гусиной кожей. Блять — снова подумал я.
— Холодно же, — пытался я как-то реагировать.
— А вот и нет — и та, что с буферами, кинув пуховик на выметенный ветром рубероид, задрала майку.
Сладкие, зрелые, дыньки из Узбекистана... — проорал в моей голове голос торговца с рыночной площади, пока я глядел в её карие глаза, в которых адским пламенем пылал закат.
— А я могу совсем раздеться! — соревновалась та, что с бёдрами. Её грудь была красивой, но у её подруги грудь была ещё и пышной.
Бедра, — подумал я. Она стянула с себя джинсы, оставшись в стрингах, цвета старинной бронзы, только тело её отливало белым мрамором с голубыми прожилками. Я такое только в Турецком музее античности видал.
— Ты меня не боишься? — Спросил я не зная что ещё спросить.
— Я ничего не боюсь. Разве что летучих мышей. Но они летают после заката.
Закат. Солнце остыло, и его свет сделал всё вокруг бронзовым. Та, что с буферами, скинула широкую юбку, оставшись в алых трусиках. Её тело тоже было совершенно бронзовым.

На фоне стены из неоштукатуренного, красного как пожар кирпича, на контрастных тенях, в похотливых позах фотографировались девчонки. Одна была бледна как мрамор, с телом и взором греческих богинь, другая пылала бронзой и поражала рельефом усталый взор бедуина. Астрахань. Сколько здесь кровей перемешалось?! Этот усталый от пыли и насмешек город так нуждается в любви и уходе. Я снова начинал любить свой город.

— Кх, кх. Старший лейтенант Хлущенко. Это вы что тут, малолетних совращаете гражданин?!  — Услышал я голос со спины.
Я обернулся. У выхода на чердак стоял тучный, потный милитон (или пилитон, не знаю, как их теперь называют, но точно не коп), в помятой форме и с фуражкой набекрень. По фамилии хохол, по виду могол… Астрахань. Сколько кровей здесь перемешалось —  вновь подумал я и сплюнул, раздумывая, что ответить.

— Да, он нас совращал, — услышал я голос той, что с буферами.
— Денег предлагал за непристойности, — добавила та, что с бёдрами.
Когда я обернулся, они были уже одеты. Вот ссуки — подумал я, подстава. Как пацан попался.
— Покажите снимки, — потребовал мент.
— Нет, снимки я не покажу, говори, что ты хочешь.
— Тогда пройдёмте, гражданин, — поправив фуражку, потребовал сотрудник. — Составим протокол, выслушаем потерпевших.
Он что один на дежурстве? — подумал я, и посмотрел на девочек, те прятали глаза в пол.
— Ну пошли, — решил поиграть в эту игру и я.

Первым шёл мент, за ним та, что с буферами, и потом та, что с бёдрами. Я, последовал за ними, других путей вниз нет, да и не пацан я, чтобы бегать. В куче всякого мусора под ногами, я увидел высохшую тушку летучей мыши, маленькую и бесформенную, с нелепо торчащими маленькими зубками на чёрной головке. Машинально я подобрал тушку и положил её на плечо той, что с бёдрами. Она машинально, не оборачиваясь, взяла тушку в руку и несколько секунд пыталась разглядеть что это, в тёмном помещении заброшки. Душераздирающий визг, в тёмном помещении недостроенного здания тысячами эх отразился от пролётов. У меня заложило уши. Толи за компанию, толи тоже что-то увидев, заорала и вторая. Через полсекунды послышался глухой удар и сдавленный выдох. Девки заткнулись. Мент, толи в попытке защитить девок, то ли от испуга, оступился и упал в проём между лестничными пролётами. Перил то нет, заброшка. Пролетев четыре высоких этажа, он упал на голый бетон. Жить ему оставалось несколько секунд.

— Бля, и чо делать? — спросила в темноту та, что с буферами, я уже неплохо различал их по голосам.
— Пойдёте как соучастницы, — ответил я, понимая что ситуация резко обернулась в мою пользу.
— А чего я? я летучих мышей боюсь, я же говорила.
— Ну вот в суде и расскажешь, — добивал я.
— Ты как хочешь, но на суде я скажу, что ты заорала первая, — предупредила та, что с буферами.
— Ну это же твой знакомый, — плакала та, что с бёдрами, — это ты предложила.
— Аккуратно девочки, лестница без перил, — напомнил я, сам стараясь двигаться по стенке.

Как же я свой фонарик забыл, — подумал я, а потом вспомнил, что не собирался здесь торчать дотемна. А фонарик сейчас не стал бы лишним. Мент лежал на сером бетоне, свёрнутый клубочком, и казался спящим бомжом. Чёрная лужа крови вокруг расколотой башки отливала алыми бликами в последних лучах заходящего солнца. Мы вышли на улицу. Никаких УАЗиков или других ментов не было. Девочки жались друг к другу.
— Ну вы мне адресочки свои в соцсетях дадите, фотки вам прислать? — спросил я.
Девочки молча, не сговариваясь, сиганули в разные стороны. Почесав затылок, я удалил только что отснятую фотосессию. Мало ли.

Часто в Долине Кентавров находят трупы. Вот и парня того вскоре нашли, да свидетелей, как всегда не оказалось. Непонятно зачем сотрудник туда пошёл один. Да и был ли он сотрудником.