Этот сайт сделан для настоящих падонков.
Те, кому не нравяцца слова ХУЙ и ПИЗДА, могут идти нахуй.
Остальные пруцца!

Михаил Жаров :: Владимирский централ
Куда ни глянь: «историк – лох!» - на партах, стенах и дверях. Уже, как дань уважения к мебели и архитектуре школы, как знак того, что вот этот подоконник или стол для тебя своё, родное, и поэтому они достойны нести святую заповедь о том, что историк лох. Каждый прихожанин школы должен знать её и передавать остальной пастве, дабы заповедь уберегала от печали и уныния любую овцу, отрок ли она или отроковица. И когда настанут те сорок минут урока по истории, и когда мир погрузится во мрак, и Цой не будет жив, и панки будут dead, тогда опусти смиренно очи долу, прочти на парте два заветных слова, и тьма отступит. Аминь!

            Дошло до того, что кто-то, находясь в истинно религиозном экстазе, начертал заповедь на золотистой вывеске «Средняя школа № 2», и после этого директор вызвала Сергея Алексеевича к себе.

            - Я вычту у вас из зарплаты, заставлю платить и делать в школе ремонт! – обрушилась она на него громовым голосом, сама огромная, как туча.

            - За что? – выговорил оглушённый историк, пригибая голову и щурясь, будто и вправду ожидал удара молнии.

            По причине вопиющей худобы Сергей Алексеевич занимал в любом закрытом пространстве так мало места, что казался одинокой берёзкой посреди обширного поля, и значит, на роду его было написано: бойся молний!

            - Я же не сам про себя пишу, - логически верно оправдался он.

            - И я про вас не пишу, – совершенную правду сказала директор. – Но надо, чтобы никто не писал. Думайте, как вам этого добиться. Или уволю.

            И брал он в учительской журнал пятого А класса, и садился на дорожку, будто мог не вернуться. Пятые классы звери, злее всех следующих классов, с шестого по одиннадцатый. Сейчас он будет кричать им фальцетом краснодипломника об истории Древнего мира и, что плохо, плеваться. Почему-то так. Слюни сами брызжут, когда он пытается перекричать звериную армаду, и это злит их ещё больше.

            На переменах он прямиком спешит в туалет смывать с бровей белый, высохший пот. Смотрит в зеркало и не верит, что повезло родиться именно с этим лицом. Если б дело было на игрушечной фабрике, то как куклу его забраковали бы и – в топку. А тут жить! Нос гротескной величины и глаза в форме отчаяния, какие рисуют себе клоуны-мимы. Тьфу!

            - Вы зачем в зеркало плюёте? – раздалось сзади от учителя физкультуры Алябьевой. – В него, кроме вас, ещё и люди смотрят!

            Ну почему служебный туалет и для М, и для Ж? Что за равенство и братство! И почему физкультурницы пьют вино? Почему не математички с химичками? Неужели спортивный режим обязывает?



            Домой.

Как хорошо дышать, смотреть, идти!

Около подъёзда уже стоит-ждёт Миша, соседский мальчик шести лет. Хочет есть и слушать.

Мамка его на вид всё ещё хорошая, ладная, как княжна, но после развода она ушла с головой в горькую физкультуру и вечерами приглашает в гости Костю-Башню. Вдвоём они слушают «Владимирский централ».

Башня знаменит, и каждая собака скажет о нём с уважением; «О, Башня идёт, а ну-ка я другой дорогой».

Это мужчина, покрытый живописью в синих морских тонах. Однако картины написаны не рукой мариниста, и по содержанию далеки от  Айвазовского. Они ближе к Нестерову с его церковной тематикой, тоской о нравственных идеалах, с куполами, крестами, ликами.

- Сергей Алексеевич! – бежит навстречу Миша. – Про что вы сегодня расскажете?

Они здороваются за руку, будто оба взрослые дядьки.

- Сначала ужинать! – поддельно хмурится тот, что выше и как-никак старше.

Ужин.

Сергей Алексеевич старается покупать и готовить вкусное. У Миши аппетит пятерых Миш.

- А вы что не едите? – спрашивает Миша, одной рукой пихая в рот куриный окорок, а другой нетерпеливо давя маринованный помидор.

- Ешь! – сурово отвечает Сергей Алексеевич.

Часто он отказывается совсем и по уходу Миши гложет позавчерашний хлеб. Зато не было и не будет, чтобы ребёнок остался голодным. И пора покупать Мише ботинки на зиму, а то ходит он в домашних тапочках. И зачем самому объедаться, если больше и краше не станет?

Иногда, когда Миша очень грязный, Сергей Алексеевич устраивает ему баню, и потом, обернув полотенцем, достаёт мальчика из ванной и прижимает к себе, вот-вот готовый заплакать, так ему становится хорошо.

Сергей Алексеевич мечтает обнимать Мишу и кроме, как после помывки, но боится, что тот расскажет матери или Башне, и те поймут по-другому. Сейчас ведь положено понимать по-другому.

- А у вас есть невеста? – спрашивает Миша, задыхаясь после тарелки гречки.

- Я женат на науке! – говорит Сергей Алексеевич грозно, намекая, что смеяться грех.

- Ишь ты! – понятливо кивает Миша, зевая. – Я тоже найду себе красивую науку и женюсь. Вон, как Катьку Семёнову со второго этажа.

- Всё! – останавливает Сергей Алексеевич его вялую руку, которая тянется за куском сыра. – А то спать захочешь и не будешь слушать. Лучше поешь ещё раз перед домом.

Он ведёт Мишу в комнату, усаживает его на диван, и прокашливается.

- Итак! Тысяча шестьсот девятый год! Нападение на наш с тобой город пана Лисовского. Этот польский злодей был послан из Москвы воеводой Яном Сопегой…

Миша слушает, улыбается. Человек перед ним и для него прыгает, машет руками, корчит рожи. Интересно и смешно.

- Ты подумай, Миш! – Сергей Алексеевич звонко стучит пальцем себе по голове. – Пан Лисовский даже у себя на родине, в Польше, был приговорён к смерти, вот и представь, какое в то время пришло к нам отребье.

- Хуже Башни? – спрашивает Миша, и Сергей Алексеевич замолкает, а за стенкой в который раз подряд бубнит «Владимирский централ».

- Хуже, Миш!

Бывает, они ходят на места сражений. Сергей Алексеевич показывает: здесь, где сейчас в хорошем и плохом смысле стоит машиностроительный завод, в то время находилась дозорная вышка, и как раз здесь произошёл первый бой с поляками, в котором погиб наш воевода. А где теперь клуб «Фарс» вместо драматического театра, там наши потерпели поражение, и все до единого мужчины города погибли.

Удачной оказалась прогулка на болотистую речку Казоха, вдоль которой четыреста лет назад пришлось отступать нашим дружинникам. От жары 2010 года речка обмелела, и Сергей Алексеевич вытащил из густого ила русский меч. Тяжёлое, красивое оружие, которое, конечно, поржавело, и у него расщепилась деревянная рукоять, но всё равно клинок оставался крепок, что хоть сейчас бери и руби. Пришлось пока утаить меч у себя, поскольку местный краеведческий музей уже год переезжал в другое здание, роняя по пути экспонаты на радость и благосостояние антикварам.

- Пан Лисовский ещё долго после изгнания поляков из Москвы разбойничал по нашим городам, и умер он в шестьсот шестнадцатом году, в Суздале. Упал с лошади и убился.

- Хоть бы и Башня так, - пробормотал Миша.

- А что, Башня тебя обижает? – спросил Сергей Алексеевич, запыхавшись от энергичной жестикуляции.

- Обижает, - поёжился Миша.

- Как?

- Писькой, - выдавил Миша, красный-красный.

- Как?.. – у Сергея Алексеевича повисли руки.

- По ночам будит, письку свою достаёт и говорит: на, облизывай. Я ему говорю: не буду. Он говорит: мама твоя облизывает, и ты должен. Дерётся.

Медленно, чтобы не мимо, Сергей Алексеевич сел на стул. Сердце его не билось, видимо, боясь поперхнуться.

- А вчера тыкался мне в попу. До сих пор болит.

Минуту Сергей Алексеевич изумлялся на себя, что не может сказать ни слова. Только громко играл за стенкой «Владимирский централ».

- Мама знает? – наконец нашёл он что спросить.

- Ой, точно! – встрепенулся Миша. – Она же говорила, никому не говорить! Вы никому не скажете?

- Никому, - произнёс Сергей Алексеевич, и фыркнул от наступившего внутри него могильного холода. – А сказку хочешь посмотреть?

- Какую? Хочу, давайте!

Сергей Алексеевич метнулся к серванту и принялся ворошить DVD-диски,  стараясь делать как можно больше движений, чтобы согреться.

- Ага! «Илья Муромец». Сиди, смотри! Я тебе погромче сделаю, ладно?



Уже тронув ручку двери, чтобы выйти из своей квартиры, Сергей Алексеевич вдруг улыбнулся, поставил меч в углу прихожей и пошагал назад, в комнату, где шёл «Илья Муромец».

Миша сидел на диване, румяный, глазастый. Увлечённый сказкой, он забыл краснеть. Сергей Алексеевич присел перед ним на колено и потянул его к себе.

- Встань-ка. Иди сюда.

Миша встал на ноги, и Сергей Алексеевич обнял его. Обнял и поцеловал в макушку. А Миша смотрел через плечо Сергея Алексеевича в телевизор и обнимал тоже.

- Сиди, смотри. Я недолго.



В школе дети стали учиться хуже, потому что отвлекались и писали на уроках письма. Ты лох, если не написал ни одного письма Сергею Алексеевичу. Святую заповедь всюду исправили. Теперь она читается как «историк – супер!»
(c) udaff.com    источник: http://udaff.com/read/creo/121614.html