Слепец появился в деревне дождливой ночью.

Пастушонок Сашок Танасе хорошо запомнил ту зловещую ночь...

С неба, разверзшегося, словно нутро рожающей овцы, - писал Сашка.
...лилось, словно из рожающей овцы... - так описывал тот день Сашка.

Описывал красочно и в клетчатой тетрадке, потому что мечтал поступить в Литературный институт и один знакомый - по переписке - писатель посоветовал Сашке все свои впечатления именно что записывать.

С неба капали крупные, словно слезы овцы, капли, - писал Сашка.
Звонкой капелью капали они, звеня «кап-кап», - писал он. 
Вызвенивая звонящей звонью, позванивали они, - писал он.
Капая каплею об капель, - писал он.

После чего перечитывал, сдерживая дыхание от восторга и от того, что писал все это тайком в хлеву, где свиней держали. Капая каплею об капель... Получалось, на его взгляд, недурно. Наверное, именно поэтому тот самый знакомый по переписке — какой-то завистливый графоман Шаров, которому Сашка слал образцы своего творчества, - и позавидовал пастушонку, и написал, что это никуда не годится. Мол, не проза, а какой-то «шаргунов». Что это такое, Сашка не знал, и знать не хотел. Он просто нашел имя фамилию этого Шарова в каком-то журнале, сохранившемся со старорежимных времен, и спросил у него совета. Видно, зря. Видно, позавидовал мудак московский таланту и гению юного молдавского пастушка, думал Сашка, с огорчением перечитывая отрицательную рецензию на свой гениальный, - конечно же, - рассказ. А ведь было в нем все правда... Сашка, даже когда уже вырос и все-таки стал членом Союза Молдавских Писателей, так и не смог забыть событий той ночи, и последующих дней.

Превративших будни нашей деревушки... - писал Сашка Танасе.
… В увлекательнейший роман, - писал Танасе.
Который я и имею честь предложить тебе, о читатель! - писал Сашка.
За мной же, в путь! - писал он.
И пусть не страшит тебя любовь, поражающая словно грабитель, - писал он.
Ножом в сердце! - писал он.

И по херу, что нечто подобное уже написал какой-то московский мудак.

ХХХ

О том, что этот человек слепой, Сашка догадался сразу. Ведь человек шел зигзагами, пошатываясь, спотыкаясь, и падая. Упав, он долго лежал на земле, почему-то блевал, и жалобно вскрикивал:

Пидарасы! - вскрикивал он.
Согласно теореме Ферма на восемнадцатой станции выдадут горячего супа, - вопил он.
И поскольку я был с вами незнаком, вы не имеете права на сатисфакцию, - стонал он.
Отныне и потому что при плюс восемнадцати не расцветают даже фиалки, - говорил он.
Буэээээ, - завершал он монолог.

Видимо, от того, что он ослеп, этот человек еще и помешался в рассудке, подумал Сашка. А когда подошел поближе, то почувствовал, что человек еще и лечил свою слепоту какой-то мазью с сильной примесью алкоголя. Она очень сильно пахла. Мужчина, лежавший в грязи, кажется, потерял сознание.

Бедняга, - подумал Сашка, и на всякий случай вытащил из кармана пришельца кошелек.
Ночью все кошки серы, - сказал слепец, схватив вдруг ногу пастушонка Сашки, отчего тот обделался.
Кошелек, - сказал слепец и щелкнул зубами.
Где я? - спросил он, когда Сашка беспрекословно протянул кошелек.
Это деревня, - волнуясь, сказал пастушок.
Деревня Нижние Гратиешты, - уточнил он.
Есть ли здесь постоялый двор, юноша? - сказал слепец.
Постоялый двор? - переспросил Сашка, пытаясь вспомнить, что значит этот оборот в русском языке.
В смысле, где во дворе постоять? - спросил он.
Или в постое подворовать? - сказал он.
В смысле, переночевать где можно? - сказал слепец.
В хлеву, -сказал Сашка.
Я и хлев?! - сказал слепец.
Сик транзит глория мунди, - сказал он, и добавил — веди.

По пути Сашка внимательно оглядел слепца, державшего его за руку. Одет был мужчина в черный плащ, на голове у него был черный колпак, как у мага в кино про Гарри Поттера. На ногах — грязные резиновые сапоги. Пахло от мужчины спиртом и блевотиной. На глазах чернела повязка. Все это Сашка рассмотрел при вспышках молнии, потому что была ночь и шел дождь. Сашка просто вышел ночью до ветру, и увидел, как слепец бредет и шатается по центральной дороге села... Проводив слепца в хлев, Сашка вернулся домой. А на следующее утро проводил незнакомца в мэрию, а позже — в дома бабки Параскевы, где слепец снял комнату.

Мои условия это завтрак в номер и спиртное олл-инклюзив, - сказал он бабке.
Ась? - спросила бабка.
Ключ от подвала мне, - сказал слепец.

Вырвал ключ из костистой руки бабки, и повесил его себе на грудь. В принципе, это было лишнее — дверь в подвал слепец не закрывал, потому что проводил там 23 часа из 24-х, и часом пропуска был обязан лишь посещению туалета, - но слепец вообще оказался странным. Все жители села это подметили. Впрочем, он исправно платил за еду, кровать и вино, так что вопросов к незнакомцу не было. За исключением одного — как же его, все-таки, зовут. Слепец, почему-то, упорно не желал говорить свое имя и просил называть себя Гениальный Незрячий. Все его так и называли.

Один хер никто не понимал, что это значит.

ХХХ

Упиваясь дешевым винищем, и отравляя воздух в своей комнаты после добротных фасолиц (блюдо из перетертой фасоли — прим. авт.) бабки Параскевы, беглец Лоринков не раз с горькой усмешкой сравнивал своей нынешнее состояние с блестящим прошлым. Скажи ему кто год назад, что он — один из самых богатых прорабов Подмосковья, - будет жить в полуподвальном помещении типа хлев, Лоринков рассмеялся бы ему в лицо. Так и сказал бы:

Ха-ха-ха, - сказал бы он.

А ведь когда-то Лоринков был вознесен на самую вершину социальной пирамиды молдавского общества! Каждую весну и осень он набирал строителей для работы на дачах Подмосковья и вывозил их в Россию. Сам Лоринков не работал, носил кепку как у прораба в документальном фильма «Наша Раша» про гастарбайтеров, и  портфель для ноут-бука с семечками и солеными огурцами внутри. Слава о его работягах гремела по всей Москве. Именно молдаване Лоринкова реконструировали Грановитую Палату Кремля, после чего там пропал гранит... Возводили новые купола собора Василия Блаженного... Строили катки в Сочки в преддверии грядущей Олимпиады... Это были самые дешевые строители в мире, потому что им не платили ничего. Обычно в конце работ Лоринков собирал всех на пир, в решающий момент закрывал двери помещения поплотнее, и поджигал здание. После этого он снова ехал в Молдавию, рассказывая, что прежние работяги получили бешеные деньги, и сразу же уехали в Италию. Со временем это приняло такие масштабы, что, по данным Департамента статистики Молдавии, убыль населения от подобных фокусов составляла 14 процентов от общего уровня рождаемости. Но молдаване, - поиздержавшиеся в нищете, - как мотыльки на лампу слетались на объявления подлого прораба.

Нехватки в работниках у Лоринкова никогда не было.

К концу своей карьеры прораба он даже уже подумывал о том, чтобы купить квартиру в каком-нибудь Зеленограде а то и в Садовом кольце, жениться на москвичке из продуктового магазина, где Лоринков частенько покупал пиво с водкой, купить паспорт в ОВИРе, и вообще, стать русским. Так бы оно и случилось, если бы не одно «но»...

Жадность, - сказал слепец, подняв указательный палец.
Блядь, - сказал он, потому что потолок подвала был низкий.
Еб вашу мать, крестьяне, - сказал он, потому что палец сломался.
Ну, не кретины ли?! - сказал он.
Идиоты блядь, - сказал он.

Подул на палец, забинтовал его куском рванины, валявшейся в углу, и нацедил себе еще вина. Сашка смотрел на слепца с уважением. Последнее время он проводил, сидя рядом с незнакомцем, и слушая, что тот говорит. Лоринков, и не предполагавший, что дебильный пастушок владеет русским, изливал ему свою душу.

Словно Мидас — колодцу, - трагически шептал бывший прораб Лоринков, смежив веки.

Ну, в смысле, зажмурившись, но ведь и Лоринков когда-то мечтал поступить в Литературный институт.

Все блядь молдаване мечтают поступить в Литературный институт и стать великим писателем, - сказал как-то Лоринков пастушку Сашке.
Потому что золотая мечта каждого молдаванина быть «звездой», кататься как сыр в масле, и ни хера для этого не делать, - сказал он.
Нация блядь лентяев, - сказал Лоринков, палец о палец не ударивший за всю жизнь.
Ты хоть понимаешь, что я говорю? - сказал Лоринков.
Тупица ты блядь вонючий, - сказал он.
Овцееб недоношенный, - сказал он.
Не понимаю, что ты несешь, пьянь сраная, - сказал пастушонок.
Обблевался снова блядь, - сказал он.
Обосрался, мудила, - сказал он.
Алкаш блядь, - сказал он.
Вот обезьяна недоразвитая, - сказал Лоринков.

Оба глядели друг на друга непонимающе.

Это и неудивительно. Ведь пастушок говорил по-румынски, а Лоринков по-русски. Это и есть наша мультикультурная многонациональная Молдова, подумал Лоринков, и прочувствованно смахнул слезу со щеки. Выпил еще.

Свалился в отключке.

ХХХ

Главной причиной, по которой Лоринков сбежал из России, - где ему светило большое будущее, - в молдавскую дыру, стала Тайна. О ней Лоринков рассказывал пастушонку, потому что тот все равно ни хера не понимал.

Пятеро нас было, - говорил Лоринков.
Я, и четверо работяг, - говорил Лоринков.

Пастушок возился в углу подвала, делая вид, что чистит кукурузу и ничего не понимает, а сам прислушивался внимательно. Дело в том, что Костика по ночам слушал радио «Маяк», передачу «Говорим по-русски» и значительно улучшил свои познания в этом языке. Ведь пастушонка интересовало, о чем постоянно бормочет этот пьяный слепец. А Лоринков, вздрагивая, наливал себе еще вина и вспоминал.

… Их и в самом деле было пятеро. Лоринков, на шикарных «Жигулях» серебристого цвета, и четверо его рабочих, которых прораб привез на дачу заказчика. Тот, суетливый смуглый мужчина, - почему-то с фотоаппаратом на груди, - бегал вокруг бассейна и показывал, где надо класть плитку.

Вот тут ровнехонько, а тут с поворотом в десять градусов, - говорил мужчина.
Строители кто, молдаване? - спрашивал он.
Это хорошо, что молдаване, а не русская, к примеру, пьянь, - говорил он, почесываясь и открывая баночку «Холстена»
С похмела я, - объяснял он.
Русские блядь пидарасы, - возвращался он к любимой теме.
Криворукие блядь фашисты, - говорил он.
А вы, значит, молдаване? - говорил он.
Что за человек такой? - спрашивал недоуменно кто-то из рабочих.
Что за пидарас такой? - говорили они.
Ты пидор, что ли? - спрашивали они мужчину с фотоаппаратом.
Нет, я не пидар, я другой, - говорил мужчина.

После чего снимал трубку и говорил:

Да, Рустем слушает.

Плиточники поначалу даже напряглись.

Если у этого хуйла имени нет человеческого, - хмуро сказал чернорабочий  Алька Талмазан, - он нас и на бабки легко кинет...
Не ссать, работяги, - сказал Лоринков, поправив кепку.
Я гарантирую вам горячее питание и теплые шине... - сказал он.
В смысле блядь все будет оки поки, - сказал он.
Поживее, - сказал он.
Вынимаем руки из жопы и начинаем работать, - сказал он.

Работяги так и поступили.

Пока чернявый с фотоаппаратом крутился вокруг них, все щелкая своей сраной камерой и бормоча «сразу в твиттер, вот это класс, дельфины и Северная Корея, русские ебанашки, ебаный в рот», плиточники только дивились на богатую дачу. Пять этажей в ней было! Почему-то над дачей развевался флаг — сам красный, но с черным крестом. Грамотный по прошлой жизни Лоринков знал, что это флаг Норвегии. Работягам казалось, что это знамя Третьего рейха, про который они видели кино, когда получили выходной и прогулялись в кинотеатре на Пречистенке, или какой другой их «-истенке». Хер их разберешь, москвичей, с их названиями, подумал Лоринков, и записал эту фразу в специальный блокнотик для  Литературного института.

Уважаемый, - ласково сказал ему заказчик и поманил пальцем.
Точно пидор, - подумал Лоринков, и приблизился, стараясь не подходить слишком уж близко.
Гляди, как я твоих орлов снял! - сказал фотограф.

Лоринков глянул на экран мобилы, который мужчина показывал. На том экране работяги в самых крупных планах выкладывали плитку. Снято было художественно, кучеряво даже, подумал Лоринков. Под каждым фото чернела подпись. Лоринков присмотрелся.

«Пока молдаване плитку кладут ровно мне на даче, русские водку пьют и жалуются на безработицу». «Обратите внимание на ногти этого работяги — они подстрижены. Можете ли вы представить себе такие ровные ногти у русского работяги?». «Молдавские работяги решили, что я пидор и назвали меня пидором - что может быть большим доказательством их моральной чистоты? Можете ли вы представить себе таких людей в спившейся русской глубинке?».

Да, умно, - сказал с уважением Лоринков, не понявший ничего.
Можно я перепишу? - спросил он.
Да, конечно, не забудьте только потом кнопку «перепост» нажать, - снова сказал что-то непонятное мужчина.
Пидор пидор, а говорит как умно, - подумал Лоринков,
Звонят, я  открою, - сказал мужчина, поправил фотоаппарат на груди, и пошел открывать ворота.

Лоринков, поглядев быстро в бассейн, где трудились его, - как он их ласково называл - «кукурузные негры», шмыгнул в дом. Порылся в тумбочках. Так и есть! В одной лежала техника — камеры всякие, аппараты мудреные, - деньги, драгоценности... Лоринков быстро прикинул стоимость содержимого тумбочки. Получалось тыщ на пятьсот рублей. Состояние на пять поколений! Оставалось быстро решить, что делать с притыркнутым фотографом — убить и ограбить, или просто ограбить? Размышляя над этим, Лоринков услышал шум, и выглянул во двор. Там творились такие страшные вещи, что Лоринков помнил о них, даже когда схоронился в глухом молдавском селе, и сменил судьбу на чужую.

ХХХ

… посреди двора, на зеленой лужайке, группка каких-то крепких молодых людей, - одетых, почему-то, в бабские чулки на голове, - била фотографа по голове ногами. Тот отчаянно кричал, и пытался отбиваться фотоаппаратом. Молодые люди выкрикивали:

Ебанный русофоб! - кричали они.
Слава России! - кричали они.
Хуесосы! - кричал в ответ мужчина.
Фашисты! - нагло врал он, потому что фашисты же они все в касках и шинелях и говорят по-немецки, а не по-русски матерно, как ребята.
Расист! - врали в ответ молодые люди, потому что расисты же они все белые и в пробковых шлемах, а не черножопые и кучерявые, как этот самый другой пидор.
За славянский союз, за РОД! - кричали они.
Суки! - кричал фотограф, и тут он, может и был прав, и снимал своих обидчиков прямо по ходу избиения.
Я известный фотограф! - кричал он.
Я выкладываю ваши фото в Сеть! - вопил он.
Да хоть себе в сраку! - орали молодые люди.
Что за сеть такая? - подумал Лоринков, подзабывший русский язык.
Получи, пидор! - кричали молодчики, избивая бедолагу-фотографа
Так вот вы какие, Москва и москвичи, - думал Лоринков.
Славянские унтерменши! - визжал, отплевываясь кровью, фотограф. 
Как все сложно у них тут в Москве, - подумал Лоринков.
Нет, начну, пожалуй, с Зеленограда, - подумал он.
Сразу внутрь Садового селиться не стоит, я еще многого не знаю, не понимаю - подумал он.
Мне нужно больше узнать о культуре этого народа, его истории, стереотипах, мифологемах сознания, - подумал он.
О его парадигмах, его бинарной модуляционности, - подумал он.

На лужайке в это время хозяин-фотограф уже стоял на коленях, а нападавшие, окружив несчастного, били его ногами с разбегу. Звери, подумал Лоринков. Перекрестился. Выкрикнул в окно:

По голове, по голове целься!

Ведь если молодые люди убьют фотографа, знал Лоринков, ему не придется брать грех на душу и самому убивать. Прораб был добрый молдаванин, и никому не желал добра. Так что он просто стал подзуживать нападавших.

Так его, пидара! - кричал Лоринков.
По голове ему, по пархатой! - кричал он.
Теперь по почке поддай! - советовал он.
Фотоаппарат ему в сраку! - вопил он, войдя в раж.

Молодежь неукоснительно следовала советам.

Спустя пару минут с хозяином дачи все было закончено. Фотокамера, пощелкивая, передавала фотографии в загадочную сеть, даже когда ее... даже когда она... В общем, как писали позже в некрологах, известный фотограф даже перед смертью был до конца и предельно искренен со своими читателями, обнажив всю сущность своего нелегкого ремесла и открыв все потайные закоулки — причем в буквальном смысле, - свое... Впрочем, Лоринков газет не читал, так что происходящее вовсе не выглядело для него красиво. Он просто увидел, как группа молодчиков забила до смерти его работодателя.

Потом эти, - если верить покойному, - фашисты, наконец, обратили внимание на дачу. И только тогда Лоринков понял, что это чревато неприятностями для него самого.

Убьют, суки, - подумал он.
А в бассейн загляните! - крикнул он.
Там еще четверо пидаров прячутся! - крикнул он.
Русофобы и расисты! - крикнул он, вспоминая, из-за чего именно молодые люди налетели на работодателя.

Молодчики, подняв с газона биты, обступили бассейн. На дне его испуганно жались друг к другу дрожащие молдаване.

Мы, собственно... - дрожащим голосам сказал один из плиточников.

Молодчики, ухмыляясь, стали спускаться в чашу бассейна. Я надеюсь, они умрут как мужчины, подумал Лоринков, запирая двери дачи, и судорожно разыскивая запасной выход. Внезапно с Алькой Талмазаном — ну так у него и самый бабский характер был, - приключилась истерика.

Странно, что кто-то еще придает значение Вове Лоринкову! - заверещал он.
Зря вы ему поверили! - зарыдал он.
Вова клоун и врун! - закричал он.
А-гхм, - сказал он, когда молодчики просунули ему биту на три вершка туда же, куда спрятали фотоаппарат в фотографа. 
Уг-хм, - сказал он, когда бита ушла наполовину.
М-м-м-м, - сказал он, когда бита вылезла изо рта.
О—о-о, - сказал он.
А еще можно? - сказал он, когда биту вынули, чтобы всунуть еще раз.
Только чуть нежнее, милые! - сказал он.

… Грязно ругаясь, молодчики в масках с криками «Слава России», - причем двое картавили, - прикончили четверых молдаван, и, забросав их тела плиткой, бросились к дому, где прятался Лоринков. Стали ломать двери. В это время завыла сирена. Из машин милиции, несущихся по дороге, раздался интеллигентный — судя по всему, санкт-петербургский, - голос в громкоговорителе:

Мне хотелось бы напомнить о персональной ответственности за фашистские выходки в Москве, - сказал голос.
За попытки разрушить наше многонациональное государство, - сказал он. 
За экстремистские выходки, - сказал он.
Мы должны жить в строгих рамках законности, мне бы как юристу, хотелось это подчеркнуть, - сказал он.
Закон единый для всех, суровый для всех, - сказал он.
Я об этом и в «Твиттере» написал, - сказал он.
Аллах Акбар! - сказал он.

Молодчики переглянулись, полили дачу бензином из канистры, подожгли и и бросились врассыпную, срывая на ходу маски.

Спустя несколько минут все они вернулись допрашивать свидетелей.

… Уползая с пепелища сутки спустя, чудом уцелевший прораб Лоринков наскоро зарыл в земле фотоаппараты, деньги, и драгоценности. Пометил место на карте, которую наскоро набросал угольком на картонке. Дождался ночи, и пополз со двора. По пути наткнулся на что-то холодное и застывшее. Это был фотограф-хозяин дачи.

Врача, - слабо позвал вдруг фотограф.

Лоринков похлопал его по плечу и прополз мимо. Потом остановился, подумал. Вернулся, додушил беднягу, и снова стал уползать. Сказал:

Фашисты ебанные...

ХХХ

Вот такая история, пастушок, - сказал слепец Лоринков, в который раз пересказав свои удивительные приключения в Москве пастушку.
Ты, впрочем, баран, один хер ни хера не понял, - сказал он.
Ну так налей мне еще, - сказал он и протянул кружку.

Пастушонок нацедил вина в кувшин, принес Лоринкову и вдруг на неплохом русском языке сказал:

В село приходить несколько человек, спрашивать про твоя, - сказал он.
О-ла-ла, - сказал Лоринков, мгновенно протрезвевший.
Твоя есть француз? - спросил пастушок.
Кто моя есть,  пусть тебя не ебет, антисемит проклятый! - обиделся Лоринков.
Почему о-ла-ла тогда сказать? - спросил пастушок.
Много непониманий, - сказал он.
Почему не учить румынский? - спросил он.
Молдавия жить, учить румынский, гость ебанный, - сказал пастушок сурово.
Гм, виноват, - сказал Лоринков. - Так что там с гостями?
Несколько человек, крепкий, физически развитый, интеллектуально также вполне, - сказал Сашка, как раз ночью слушавший по «Маяку» урок русского на тему «Описать облик человека».
Чего хотели? - сказал мужчина.
Спросить где есть прятаться ты, - сказал пастушок.
Вы, - сказал Лоринков.
Почему вы? - сказал пастушок.
Есть один твой, значит ты, - сказал он.
А что твоя им сказать? - спросил слепец, перенимая манеру разговора мальчика.
Моя сказать правда, потому что правда есть высший добродетель всякий мыслящий и уважающий себя человек, - процитировал радио-урок русского, цитировавший Чехова, пастушок Сашка.
Твоя есть дебил, - горько сказал Лоринков.
Еще они передать тебе один предмет, - сказал пастушок, не обидевшись на незнакомое слово «дебил», которое, видимо, служило Лоринкову подобием английского «соу», так часто он его произносил.
Какой? - сказал Лоринков и от страха даже перестал притворяться слепым.
Вот она, - сказал пастушонок и протянул руку.

Лоринков, замерев от ужаса, увидел на ладони пастушка оранжевый кружок, в позапрошлой жизни служивший номерком в какой-то раздевалке. 

Ебическая метка, - прошептал он в страхе.
Ебическая метка, - кивнул пастушок.
Так они и сказать, - сказал он.
Передать еще, твоя отдавать карта где есть зарыт тумбочка, тогда тебя оставлять живой, - сказал он.
Фу блядь, ну и вонь! - сказал он.
Бабка Параскевья сраный и ее сраный фасолица, и ты сраный! - сказал он, задыхаясь.
Пардон, - сказал Лоринков.
А говорить не француз, - сказал осуждающе пастушок.
Малец, слушай меня, - схватил его за руку Лоринков и жарко задышал в лицо луком, фасолицей и вином, отчего Сашке Танасе снова стало плохо.
Люди эти разбойники, - сказал он.
Смерти моей хотят, - сказал он.
Пидары,  русские фашисты ебанные, расисты и русофобы! - сказал он.
Антисемиты блядь! - сказал он.
Ты хоть понимаешь что я говорю? - спросил он.
Твоя ругаться, - сказал Сашка.
Верно, а твоя слушать, - сказал Лоринков.
Ночью я соберусь, и тихонько из села уйду, а ты ничего не говори тем злым людям, что пришли, - сказал Лоринков.
А когда они поймут что я ушел, скажи, что я в сторону Приднестровья побрел, - сказал он.
И что слепой я понарошку, тоже не говори, пусть думают, что за инвалидом охотятся, - сказал он.
Все понял? - сказал он.
Моя помочь твоя, ладно, - сказал пастушонок.
А твоя мне за это подарить своя блокнота? - спросил он.
Это еще зачем? - спросил Лоринков.
Моя мечтать стать писатель! - сказал пастушок.
Моя тоже! - сказал Лоринков.
Ладно, половину блокнота тебе, - сказал он.
По еблу! - сказал мальчишка.
В смысле по рука! - сказал он.

Лоринков, в мыслях перенесшийся в Москву, где он намеревался схорониться в Литинституте, глубоко вдохнул кислый, вонючий воздух подвала, и сказал с чувством:

Прощай, немытая Молдова, страна рабов, страна мудил!

ХХХ

Но честолюбивым планам псевдо-слепца не суждено было сбыться. 

Ночью Лоринков, собравшийся бежать из села, услышал, как отпирается дверь подвала. От страха у него случился удар, который он поначалу принял за обморок. А когда все понял, было поздно... Лоринков лежал на полу без движения, остывал, и жалел лишь, что случилось все в подвале, а не под чистым небом. Хотелось перед смертью увидеть звезды. Нестерпимо болела левая рука. Боль разливалась по телу и стискивала грудь. Лоринков даже голову не мог поднять, чтобы посмотреть, кто это шуршит рядом с ним. Мышь ебанная, устало подумал псевдо-слепец. Но это оказался пастушонок Саша Танасе...

Деловито обшарив тело, пастушонок, торжествуя, вытащил из кармана Лоринкова блокнотик. Перелистал, светя фонариком, улыбнулся. На поступление в Литинститут и место второразрядного русского писателя хватало. Значит, это уже уровень лучшего молдавского классика, знал подкованный в литературе пастушонок. О-ла-ла, неожиданно весело подумал он.

Сашка, ты? - слабым голосом спросил Лоринков.
Моя, моя, - сказал пастушок, погасив фонарик.
Они ушли? - спросил Лоринков.
Они не есть существовать, - сказал пастушонок.
Они есть мой оргазм то есть фантазм, - сказал он.
Моя есть играть воображений, чтобы все получаться как в рисованный кинофильм «Остров сокровищ», - сказал он.
И ты сдохнуть, а моя получить все! - жестко сказал он.
Корочка член Союза Писателя Молдова, бюст на Аллея классик, почет и уважения, ебанный блядь  рот! - сказал пастушонок.
Дастархан не вынести двоих! - сказал он красивую, услышанную где-то, фразу.
Дастархан это скатерть... - сказал, умирая, Лоринков.
Не тебе, ебанная русская чурка, учить меня узбекский язык! - сказал пастушок.
А как же гуманизм?! - спросил, страдая, слепец.
Умирать ты сегодня, я завтра! - сказал Сашка Танасе.
Это есть гуманизм природа, - сказал он.

И пошел к выходу.

Во имя Господа всемилостивого и всемогущего! - сказал Лоринков.
Глоток вина перед смертью! - сказал он.

ХХХ

… Позже, глядя на свой бюст на Аллее классиков, установленный за Нобелевскую премию, полученную за произведение «Табор уходит на ПМЖ» — переписанное из блокнотика Лоринкова, - бывший пастушонок Сашка Танасе задумчиво улыбался. Вспоминал, как - услышав предсмертную просьбу, - вернулся к бочке, нацедил стакан вина, и поднес кружку к губам умирающего.  Как тот, булькая и сплевывая, отпил чуть-чуть, и умер на руках у мальчишки. Как пастушонок закопал его под бочкой — чтобы несчастный  напился уже хотя бы после смерти, - и присыпал песком. Как никто ничего не заподозрил, потому что каждый житель деревни давно уже мечтал убить чужака и украсть все его деньги. Значит, кому-то повезло, думал каждый в деревне. Интересно, кому, думали деревенские.

Думая об этом, Сашка Танасе часто вспоминал  фразу, которую слепой произнес,  выпив вина, после чего умер.

Кажется, она звучала так.

Драгоценный мой! Брынза не бывает зелёного цвета! Это вас кто-то обманул.

Что это значит, и какое отношение имеет к истории слепого, Саша так до сих пор и не понял.

КОНЕЦ