Баба Соня умирает.
Она лежит на мокром асфальте, и не может объяснить, почему это она лежит на мокром асфальте, и причем здесь асфальт, а потом она лежит на чем-то белом, но не может понять, простыня это, или кафель... Вокруг нее перемещаются какие-то тени, и если бы баба Соня смогла думать, она бы догадалась, что это были люди, и она почти догадывается, потому что знает: среди людей не осталось никого, кто бы заинтересовался ею, пришел, навестил...

Нет, когда-то у нее был сын, а, может быть, дочь, а возможно, и сын, и дочь. Но кто-то из них умер, а кто-то умирал в зоне. Раньше еще была сестра. Младшая сестра Верочка. Баба Вера. Ее взял замуж заводской бухгалтер. А потом она долго ходила к бабе Соне. Соню замуж никто не брал. У нее была с рождения сухая ручка, а вот поди ж ты - пережила здоровую и вечно румяную Верку. Кстати, были у Верки дети, или нет? Наверное, все-таки были, потому что Верка жаловалась, что у нее болят соски. А почему болят соски?
Может быть, у нее рак. Или это баба Вера умерла от рака. Вообще-то раки не опасные, они мокрые и с клешнями. Нет, у нее не могло быть никаких детей. Потому что ее сухую ручку мальчишки дразнили "клешней". Поэтому ее никто, кроме Веры, никогда и не любил. И уже не полюбит. Только Исус Христос да Святая Богородица на небе. Но они не торопятся ее забирать. Может быть, баба Соня забыла что-нибудь сделать? Зачем ей задерживаться в районной больнице среди других стариков, которые все тоскливо стоят в последней очереди - к дереву Исуса.

Баба Соня знает то, чего больше не знает никто: дорога вверх пройдет через это дерево. Оно свяжет землю и небо в последний день ее жизни и первый день ее посмертия. Баба Соня никому никогда не делала зла. А ей делали зло многие, потому что она никогда, совсем никогда не умела за себя постоять. Но она простила им всем. Иные уж и не помнят ее, а значит не помнят обмана, грубости, предательства, - того, чем всегда платили бабе Соне за добро. И она не помнит. Уже почти ничего не помнит. Да и было ли все это?
Санитарка грубо перекатывает бабу Соню на каталку. От бабы Сони воняет, и соседка попросила пришедшего наведать сына заплатить, кому надо, чтобы бабу Соню забрали и увезли. Санитарка злится, щипает старую щёку бабы Сони, бъет ее, когда никто их уже не видит, бъет еще раз. И опять щипает. Санитарке становится легче. Баба Соня все равно уже ничего не чувствует, думает санитарка. Баба Соня теперь лежит в самом конце коридора, там где сквозняк от окна самый сильный.

Наступает ночь. Дежурная медсестра брезгливо меняет бабе Соне капельницу. Она хочет сказать санитарке, чтобы та прибрала за бабой Соней, но понимает, что санитарка ее только обхамит: "Хуле за покойником убирать, подохнет - в морге с ней и так разберутся." А если медсестра станет настаивать, дежурный врач, который как раз в это время приправляет санитарке минет, устало поморщится:"Ну в самом, деле, случай-то безнадежный. Времени нет, чтобы за другими больными уход обеспечить". Санитарка старше медсестры, но мужики на нее почему-то, как на мед... Медсестра замечает сухую ручонку бабы Сони, потому что ищет вену, и ее взгляд сначала натыкается на непропорциональность старушечьего тела. Втыкает иглу в катетер, закрепляет свежим пластырем. Медсестра знает, что к бабе Соне никто не ходит.

Придёт ли кто-нибудь ко мне в мой последний час, думает некрасивая медсестра. Или я тоже в одиночку отправлюсь к дереву Исуса? И, возможно, там вверху, в блистающей светом кроне этого дерева, я встречу душу этой бедной русской старушки, и мы вместе станем купаться в свете божественного величия, тепла, доброты.
Баба Соня чему-то улыбнулась. Медсестра отошла, чтобы перекусить. Санитарка вышла из ординаторской, облизываясь, как вампир, заглянула в одну палату, другую, третью, подошла к бабе Соне, лежащей в конце коридора.

Все никак не сдохнет, старая сука, отмечает санитарка, прислушиваясь к тяжелому дыханию бабы Сони. Больно щипает руку, не сухую, а здоровую, в которую по гибкой трубке стекает физраствор.
Лицо бабы Сони не меняется. Она уже видит дерево Исуса.