Сорок лет не в ту степь, как евреи, ведомый,
на неделе страстной ( и не только на ней),                                                     
я ищу его кровь в алтарях гастрономов,
чтоб надежнее вича смешалась с моей.     

Не умея Левита от  Второзаконья
отличить, знаю точно – сценарий не нов –
что приди он, его поломали бы в зоне
черти с торсами чёрными от куполов.

Что на койке крезовой распят сульфазином,
санитаром со скуки расписан под гжель,
он считал бы себе эти долгие зимы,
обращая по праздникам воду в кисель.

Или, может быть, спьяну полёг в бытовухе.
Или, не сэкономив последний патрон,
слушал бы, как вокруг собираются духи,
чтобы вырвать чеку – и уже вознесён…

Не спугни его. Т-с-с-с… Из глубокого тыла
хорошо наблюдать, как под крики «вперёд!»,   
снова тащит свой крест одинокий терпила
в гору ту, что и полный дурак обойдет. 

А в низине тепло, тянет хреном и смальцем.
Всходит семя иудино. Начат покос.                                         
И с гектара по тридцать монет, как два пальца, 
собирает наш краснознаменный совхоз.

И поэты дивятся на это злодейство.
Тихо любят себя под  «Олл ю нид из лов»,                                                                   
и бросаются в окна от Уильяма Гейтса,
разбиваясь на мусор беспомощных слов.

Снова ночь и вино. Щуря бельма косые, 
я смотрю через траченный буквами Word,
как страна, где все девы – немного Марии,
марширует на свой непорочный аборт.

2007 (c)