Занималась поздняя осенняя заря… Напившись горячего чаю, Пушкин вышел из дому и направился к карете. В неясном полумраке двора его родового поместья смутно различались тёмные очертания строений. Поместье было в упадке. Давно уж никто не вывозил на поля коровье дерьмо, из-за чего рожь, репа и брюква родили плохо. Опять же трейдеры-оптовики, вступив в подлый заговор, сбивали цены на репу и брюкву, которые были основой пушкинского сельского хозяйства. Эх, кабы мне эксклюзив на поставки репы ко двору государя императора получить, мечтательно вздохнул Пушкин, и тут же наебнулся в кучу дерьма, споткнувшись обо что-то мягкое, лежащее на нечистой земле. Тьфу ты, ёб твою мать, пробормотал Пушкин, обо что это я? Ба, никак об Гоголя! В ответ ему раздалось радостное нечленораздельное мычание, которое утвердило Александра Сергеича в том, что это – так-таки да, Гоголь.
Переебав Гоголя для острастки ногой, Пушкин залез в карету, которую он купил по случаю у Жуковского, дал спящему кучеру леща по шее и заорал ему на ухо «Трогай, пся крев!»
Карета тронулась и резво покатилась по направлению к столице.
Пушкин ехал, и думал, как ярко он наебал своего друга Жуковского, впарив ему за эту карету четыре телеги полусгнившей брюквы урожая прошлого года. Постепенно мысль его затуманилась, в мозгу всё смешалось – Жуковский, брюква, государь император, Наталья Гончарова, старик Державин, няня, буря мглою… Пушкин уснул.
Тем временем в Михайловском, на нечистой, загаженной курами земле, рядом с кучей прошлогоднего навоза спал Гоголь. Мимо Гоголя медленно походила старая кляча и на ходу срала непереваренной репой. Снилось Николаю Васильичу, что лежит он в гробу лицом вниз, а Пушкин танцует на крышке гроба чечётку и каждый удар каблука, как кувалдой отдаёт Гоголю в самую сердцевину его мозга. Потом ему привиделся старик Державин, который держал в протянутой дрожащей руке стакан холодного пива, а другой рукой благословлял Пушкина, Гоголя и стоящих где-то позади Жуковского, Лермонтова, Достоевского и ещё хуеву гору всяких типов, подвизающхся на литературной ниве. При этом Державин не спеша спускался в дубовый гроб, ладно сколоченный пушкинским плотником Афанасием. Гоголя охватил ужас, он заорал благим матом и проснулся. Где я ? – первым делом подумал Гоголь, не разлепив спросонья запухшие от вчерашнего возлияния глаза. Но, увидев горы гнилой репы и брюквы, сразу понял, что он не иначе, как у Пушкина, в Михайловском. Несмотря на некоторый туман, мысль его сработала четко и однозначно. Применив дедукцию, Гоголь по следам кареты на глинистой земле понял, что хозяин имения изволили отъехать, а значит, существует возможность поживиться чем-нибудь в его отсутствие. Дьявольский план созрел тут же.
Тихонько прокравшись к черному ходу, незамеченным через людскую он пробрался в гардеробную и переоделся Пушкиным (Гоголь частенько это практиковал). Для пущей правдоподобности он нашёл позавчерашние пушкинские носки. Котрые изрядно источали запах их хозяина.
После этого, нисколько не стесняясь, прогромыхал сапожищами по паркету, оставляя за собою навозные следы. Пройдя кабинет, гостиную, приёмную, он вышел через парадный вход, после чего совершил замысловатый разворот на 180 градусов, и начал колотить в двери ногою. Отворивший двери старый Митрофан несказанно удивился, пробормотал что-то вроде «он – не он» и, получив порядочную оплеуху, стянул с Гоголя сапоги и продолжая бормотать под нос «он – не он», попёрся искать пушкинские домашние туфли. Гоголь протянул ноги к тёплой печке…
Возвратившись с туфлями, Митрофан ещё издали учуял сладковато-помойный запах пушкинских носков, который убедил его в настоящести Пушкина, Митрофан благогоговейно подал Гоголю туфли, ещё раз втянул ноздрями тёплый воздух, уже уверенно и доброжелательно подал Гоголю рюмку водки.
Гоголь выпил, крякнул, поморщился от привкуса брюквы, занюхал рукавом халата и потребовал целый графин в кабинет. Водку у Пушкина гнали тоже из брюквы – не пропадать же добру.
Обустроившись в кабинете, подкинув дров в ещё не погасший камин, Гоголь подумал, что так таки да, жизнь налаживается. Однако давешний сон, навеянный походом срущей кобылы вокруг кучи навоза за секунду до пробуждения, не шёл у него из головы. Не к добру это, подумал Николай Васильич. Того и гляди Пушкин домой вернётся – тогда точно поколотит…. А может и того… не ровён час, в очко…. Поговаривают, что жопник он…
Но в кресле было тепло и уютно, брюквенная водка делала своё дело, тёмные мысли улетучивались и настроение Гоголя с каждой выпитой рюмкой всё улучшалось.

Пушкин подъезжал к Петербургу. В саквояже у него лежали образцы лучшей репы и брюквы с собственных плантаций. Он надеялся в обход биржи и оптовиков, пользуясь своими связями, пробить контракт на поставу вышеозначенного продукта ко двору Николая или на худой конец, какому-нибудь из великих князьёв. Но первым делом, он конечно, хотел попасть к какой-нибудь из своих многочисленных баб, поскольку его могучий хуй давно уже не знал тугой, неразъёбанной сельскими мужиками, интеллигентной питерской пизды.
Пушкин проехал лицей. Ему вспомнилось, как в дни беззаботной юности с другом Кюхельбеккером они травили тараканов в тумбочках носками, читали Баркова, поднимали девкам юбки, и как-то раз, выменяв на спижженые в гимнастическом зале эспадроны жбан водки, нарезались в дупель, подпалили к

(Продолжение следует.)